Созвучие (джен)

Это начинается где-то на втором году полета к Эрид, неизбежное и неумолимое, как все естественные процессы. «Аве Мария», не рассчитанная на второе межзвездное путешествие, постепенно исчерпывает свой ресурс. Кончаются самые неожиданные припасы, сдают системы, шлюзовой иллюминатор постепенно мутнеет — от соударений с молекулами на околосветовых скоростях. Состояние носового обтекателя, подверженного тому же эффекту в куда большем масштабе, Рокки определяет как «плохое», но не как «плохое-плохое-плохое». Это и еще тот факт, что эридианцы с сопроматом на ты, малость успокаивает.

Корабль ветшает, и я нахожу своеобразную иронию в том, что ветшаю вместе с ним. Люди — высокоразвитые социальные существа. Проще говоря, они отвратительно переносят отсутствие общества себе подобных и изоляцию в маленьких замкнутых пространствах.

Я догадываюсь, что со мной происходит.

Я понимаю, что тактильные контакты мне в этой жизни больше не светят. Последние из них, даже случайные, — на орбите Эдриана, когда я пер бессознательного Рокки через весь корабль, — оставили после себя ожоги рук второй степени (пусть это и оказалось мелочью по сравнению с последовавшим затем обширным ожогом левой половины тела).

Я знаю на ощупь весь корабль, — холод металла, гладкость пластика, причудливую шероховатость ксенонитовых поделок Рокки, тепло перегородки между нашими средами, — но и от этого не легче, ведь ощущения — всегда знакомые.

О том, чтобы лечь в кому, по-прежнему и речи не идет. Я не хочу подбрасывать метафорический кубик, у которого — как показала реализация выборки, — победу означают в лучшем случае две грани.

Мой друг помогает изо всех сил. В начале пути я преодолел мучительную неловкость и четко обрисовал ему, что со мной могут сделать эти четыре года. Он тогда дрожал так, как не дрожал, впервые узнав про концепцию сновидений.

Эридианцам в этом отношении проще: у них нет прихотливой биохимии, от которой столь зависел бы их кристаллический мозг (а подобные состояния — симптом, зачастую, непоправимого ущерба организму. Потому-то он так перепугался).

Эридианцам в этом отношении сложнее: они коллективисты до самых силикатонатриевых кровеносных сосудов. Одиночество для них, должно быть, как для человека незаживающая открытая рана. Рокки однажды скупо объяснил, что на Эрид подобному чувству нет места, даже на большом удалении от городов. У них не было для него названия, пока кто-то из команды «Объекта А» не собрал его из ломаных диссонирующих аккордов.

…В общем, мы тянемся друг к другу через кратеры и бездны межвидовых различий едва ли не отчаяннее, чем в первые недели знакомства.

* * *

Иногда Рокки за работой напевает — без слов, просто чтобы воспринимать окружающую среду определенным образом; так некоторые люди от скуки рисуют всякую ерунду (я работал с детьми и таскался со Стратт по всем совещаниям с участием множества высокопоставленных лиц, я знаю, о чем говорю). От случая к случаю я пробую ему подпевать, хотя между слухом и голосом у меня пропасть размером в пару световых лет. Рокки поначалу ворчит на человеческие голосовые связки, но однажды меняет тональность и ритмический рисунок, включая меня в «набросок».

(Это занятие не мешает ему мастерить… то, что он мастерит. Мне, немногозадачному человеку, везет меньше: отвлекшись, я ненароком пережариваю таумебу, и следующие несколько дней лаборатория смердит гарью. Рокки не проявляет ни малейшего сочувствия).

* * *

Все чаще, особенно после авралов, я ложусь спать у ксенонитового барьера. Он теплый, но не горячий, и я прижимаю к нему раскрытую ладонь, приникаю плечом или всем телом. Рокки в ответ тычется панцирем в перегородку с той стороны и низко гудит; звуковое плетение отзывается щекоткой в костях и привкусом чего-то неуловимого.

Голодный вакуум у меня под кожей притихает и еще некоторое время не напоминает о себе.

В противовес одинаковости стен вокруг, сны мне снятся яркие — недоедание сказалось еще не настолько, чтобы мозг начал экономить энергию на всем подряд. Я боюсь, что это будут образы оставшейся позади Земли (такое произошло один раз. Слез тогда не случилось, в них не было смысла. Казалось, его в ту ночь не было ни в чем), но нет. Моя фантазия, взбудораженная рассказами Рокки о жизни на Эрид, рисует удивительные пейзажи, и эридская тьма совсем-совсем не мешает их рассматривать.

Люди — не телепаты, тем более — в том специфическом и почти непереводимом значении, которое в это слово вкладывает вид Рокки. Мы слишком разные. Мы то и дело спотыкаемся о несходство культур, понятий и мировоззрений.

У нас нет никого, кроме друг друга.

Мы наугад перебрасываем мостики от одного берега к другому, и со временем они сплетаются в то, названия чему не существует, кажется, ни в одном из наших языков.

Я не питаю иллюзий о том, что ждет меня на Эрид.

Но иногда — позволяю себе надеяться.

Позволяю себе закрывать глаза и вслепую тянуться в темноту, зная, что точно так же ко мне тянется Рокки.

Позволяю себе верить, что каким-то невозможным образом один из нас отыщет другого. Без условностей и неточностей перевода. Просто как есть.