Она была не в тылу (джен)

Советские части были уже совсем близко. Аннуир даже не верилось: Воронеж должен был быть вот-вот освобождён! Сколько раз за минувшие полтора года ей мерещилось, что они отрезаны от всего мира, и только мысли о детях и внуках, о тесной, но ставшей почти родной пристройке в Якутске, о дождливом, но любимом Ленинграде, где они с Сеней прожили столько счастливых лет, её как-то поддерживали.

Теперь уже они могли держать связь с большой землёй не только по радио, но и вживую — вот уже несколько раз связные из регулярных войск приносили им еду и лекарства, а один раз даже сумели забрать двух тяжелораненых.

Вот и сейчас из стоявшего неподалёку батальона приехала группа во главе с сержантом Абдуррахманом Залиловым, курчавым лезгином лет сорока. Они с Сеней обсуждали запланированную на послезавтра атаку, а Аннуир с помощью Розы сортировала полученные бинты, лубки и даже — о счастье — инструменты.

— Надо же, у вас жена и дочка в эвакуацию не уехали, — усмехнулся Залилов, поглядев на них, когда план атаки был благополучно согласован.

— Внучка, товарищ сержант, — поправила его Роза. — Мой папа лётчик, а мама и младшие брат и сестрёнка уехали в Москву.

— Лётчик, значит, — с уважением кивнул Залилов. — Моя жена Айгуль, представьте, тоже в авиацию убежала! Мы с ней двадцать первого июня сорок первого только сыграли свадьбу, я думал, она будет меня дома дожидаться — вдруг той же осенью, пожалуйста, лежу в госпитале, и от неё письмо приходит из полка бомбардировщиков! Штурманом она заделалась!

— Меня Сеня тоже пытался уговорить в эвакуацию ехать, — сказала Аннуир. — Я ему сказала: ни за что, это в прошлую войну у меня дети маленькие были, а сейчас я от тебя никуда не уеду!

— Ну я не особо и рассчитывал, что ты послушаешься, но я пытался! — рассмеялся Сеня.

Сержант Залилов с сомнением покачал головой:

— Эх, ну всё-таки не девичье это дело, война-то. И мужикам-то нелегко, а вам каково держаться? Вот Айгуль мне недавно снова написала, а письмо всё слезами залито. Лётчицу убили, с которой она обычно летала.

Сеня, посерьёзнев, сочувственно кивнул:

— Так это ж разве только девушкам тяжело. Мы же все как братья, когда в одной части служим, а лётчики со своими штурманами особенно. У нас был один лётчик, фрицы его сбили, так он много чего рассказывал.

Аннуир отлично помнила, о ком он говорил: молоденький лейтенант Коля Белкин, чью часть перебросили с Карельского фронта. Его самолёт сбили, штурман погиб, а Коля был серьёзно ранен; сперва удалось его как-то подлатать, но через две недели швы разошлись, и веснушчатый лейтенант мучительно умер от перитонита. Аннуир, терзаясь своим бессилием, сидела с ним до последнего, слушая его делавшиеся всё бессвязнее рассказы о службе в авиации, и гнала от себя мысль о том, что где-то вот так же, может быть, сбили Павлика, Яшу или Петю.

— Да ещё бы, когда в одной машине на задания летаешь по нескольку часов в день, хочешь не хочешь, а закорешаешься, — кивнул сержант Залилов. — Вот и Айгуль со своей Лидой — сначала, она писала, вроде и не сошлись, Лида особняком держалась, а потом подружились...

Аннуир на миг застыла на месте. Стало неуютно: бывают же такие совпадения!

— Надо же, — вздрогнул и Сеня. — У нас младшую дочку тоже Лидочкой зовут, и тоже она замкнутая такая, приятелей сложно заводить... Но она в Якутске, в пединституте учится.

У Залилова округлились глаза:

— Как вы сказали? В Якутске?

— Да, — ответила Аннуир, привстав и забыв про бинты. Смутные неуютные ощущения усилились до ледяного ужаса.

— Айгуль писала, что Лида приехала в полк именно из пединститута и из Якутска... — проговорил, медленно бледнея, сержант. — У неё ещё брат Петя есть, тоже лётчик, на Ленинградском фронте, она часто письма от него получала — даже Айгуль стала ему писать, я ещё ревновал, чего с чужими парнями болтает...

В глазах потемнело. Лидочка, за которую Аннуир переживала меньше, чем за остальных, зная, что до Якутска не доберутся ни фрицы, ни японцы, а стойкая, целеустремлённая дочка отлично справится и с учёбой, и, если понадобится, с работой в каком-нибудь эвакогоспитале, и с самостоятельной жизнью вообще...

Но она не учла, что свою целеустремлённость, от Аннуир же и перенятую, Лидочка направит вовсе не на работу в тылу.

В грудине взорвалась уже не душевная, а физическая боль, волной переметнувшаяся на левую руку. Резко стало трудно дышать.

— Аннуир! Анна Эртаковна! Товарищ лейтенант! — донеслись, словно откуда-то издалека, крики Сени, Залилова и партизан, но перед глазами плавали только зыбкие пятна и полосы.

— Я долго не знала, стоит ли нам к вам ехать, — призналась Айгуль. — Боялась, что вы рассердитесь... что я жива...

— Ну что ты, Айгуль, разве ты в чём-то виновата? — грустно улыбнулась Аннуир.

Супруги Залиловы разыскали их через пять лет после Победы — в основном благодаря имени Аннуир: Айгуль запомнила, как Лидочка говорила о том, что её мать зовут Анну Эртаковна и работает она врачом. Не исключено, конечно, что для огромной страны и этого было бы недостаточно, но ради гвардии майора, Героя Советского Союза, желавшей найти семью погибшей однополчанки, стараться были готовы даже самые непрошибаемые бюрократы.

Абдуррахман Залилов демобилизовался в звании старшего сержанта, поэтому больше никаких возражений против девушек-бойцов он не высказывал.

Когда Аннуир впервые увидела Айгуль, сердце пропустило удар — блестящие угольно-чёрные глаза и такие же волосы молодой лезгинки враз напомнили ей о Лидочке. Однако уже через пару минут стало ясно, что, за исключением внешности, порывистая, открытая Айгуль была на Лидочку мало похожа. Вскоре после того, как первая неловкость прошла, она говорила с Сеней и Аннуир как со старыми друзьями.

— Лида всегда тихая была, печальная, — вздохнула она. — И строгая. Правило у неё было: даже когда возвращаешься с задания, в кабине о посторонних вещах ни словечка! Наш экипаж Евдокия Давыдовна всем ставила в пример за дисциплину. Хотя выговоров Лида тоже не боялась... вообще ничего не боялась... Помню, частенько уже заря занимается, мне и то не по себе, а Лида спокойна, будто у себя дома сидит: мол, приказ отдан, значит, летим.

Она достала из сумки альбом с фотографиями и бережно вынула небольшую карточку. Аннуир почувствовала, как слёзы подкатили к глазам: на карточке были Лида и Айгуль, с гордыми улыбками — да Лидочка после ареста в тридцать восьмом и до войны улыбалась раз пять за всё время! — держащиеся за крыло маленького «кукурузника».

— Если хотите, берите себе, — с готовностью сказала Айгуль.

— Да ладно, ведь тебе же тоже память будет... — смутился Сеня.

— Меня ещё потом много раз снимали, — отмахнулась лезгинка, — а карточка Лиды должна быть у вас, вы же её родители.

Аннуир дрожащими руками поставила фотографию на подоконник. Надо будет обязательно вставить её в рамку... У них ведь не осталось в память о Лидочке почти ничего — все немногие свои вещи, как выяснилось, перед отъездом из Якутска дочка раздала, фотографироваться она никогда не любила, даже до ареста, только Петя сохранил те немногие письма, которые она писала во время войны и которые до него доходили.

Они говорили ещё долго — у Айгуль был, кажется, нескончаемый запас историй и о Лидочке, и вообще о жизни в бомбардировочном полку. Абдуррахман больше отмалчивался и явно заметно робел перед орденоносной женой.

Уехали гости поздно вечером, оставив ещё и полдюжины пакетов с подарками — в их селе, как оказалось, с окончания войны восстановили овцеводство, так что для Сени и Аннуир Айгуль привезла несколько головок овечьего сыра, вяленую баранину, пирожки с бараньими же потрохами и целый ворох толстых свитеров, носков, шарфов и шапок из овечьей шерсти.

Но ни один подарок не был так дорог Сене и Аннуир, как чуть полинялая фотокарточка на подоконнике.