Если ты меня помнишь (гет)

В тот четверг Гермиона Грейнджер трижды пролила чай, дважды получила выговор за чужую халатность и один раз всерьёз задумалась о том, чтобы проклясть человека, придумавшего обязательную бумажную регистрацию магических вмешательств в память. Последнее было особенно неприятно, поскольку человеком этим являлась она сама: шесть лет назад, ещё на должности младшего специалиста, Гермиона написала доклад о необходимости фиксировать каждое извлечение воспоминаний, каждую корректировку и каждую попытку восстановления, а теперь, занимая кабинет на третьем этаже Министерства магии и руководя небольшим отделом по восстановлению повреждённых воспоминаний, ежедневно расплачивалась за собственную предусмотрительность кипами бланков. Бумаги лежали на подоконнике, под столом, на двух стульях для посетителей и даже на полу возле шкафа, который с понедельника отказывался закрываться из-за разбухшей дверцы. На самой верхней папке красными буквами значилось «СРОЧНО», под ней обнаруживалась другая с такой же надписью, а третья, которую Гермиона открыла в надежде найти отчёт о вчерашнем обследовании, содержала двадцать семь страниц жалобы на незаконное использование заклинания забвения при разводе двух волшебников из Уэльса. Муж забыл, где оставил семейную метлу, жена решила, что он скрывает любовницу, а в результате оба забыли половину обстоятельств собственной ссоры. Теперь Министерство должно было установить, кто из них первым произнёс заклинание, хотя свидетели утверждали, что в момент происшествия супруги одновременно находились в разных комнатах и оба были пьяны. Гермиона дочитала очередное объяснение, аккуратно закрыла папку и положила её на пол, потому что стол больше не принимал документов.

За окном моросил дождь. Он начался ещё утром, когда Гермиона шла от атриума к лифтам, и с тех пор не прекращался, превращая стекло в мутную серую поверхность, за которой Лондон казался нарисованным на старой бумаге. В такую погоду Министерство пахло мокрой шерстью, кофе из автомата и камнем, который слишком долго держали в подвале. Гермиона любила свой кабинет, хотя редко признавалась себе в этом: здесь никто не ожидал, что она спасёт мир до обеда, не спрашивал, каково это — быть той самой Гермионой Грейнджер, и не смотрел на неё так, словно каждое её решение должно было соответствовать легенде, которую о ней сложили после войны. Здесь она могла ошибаться, уставать, забывать поесть и сердиться на неисправный шкаф, не опасаясь, что кто-нибудь сочтёт это признаком слабости. Она давно перестала быть школьницей, которая верила, что достаточно прочитать все книги в библиотеке, чтобы подготовиться к любой неприятности. Взрослая жизнь оказалась гораздо менее упорядоченной: у большинства бед не было правильного ответа в конце главы, а некоторые люди приходили за помощью вовсе не затем, чтобы стать счастливее.

Именно поэтому Гермиона не любила заявления на добровольное удаление воспоминаний. Не потому, что считала их аморальными, как полагали некоторые коллеги, и не потому, что была убеждена в неприкосновенности прошлого. После войны она слишком часто видела людей, которые просыпались по ночам от звуков, давно исчезнувших из окружающего мира, и не могла требовать от них сохранять каждую секунду пережитого только ради абстрактной истины. Память не была священной. Она могла стать тюрьмой, оружием, болезнью, иногда — единственным способом доказать, что преступление действительно произошло. Удаление воспоминания не стирало совершённый поступок и не освобождало от ответственности, но порой позволяло человеку продолжать жить, не возвращаясь каждую ночь в одно и то же место. Проблема заключалась в другом: люди редко точно понимали, от чего именно хотели избавиться. Они просили убрать лицо убийцы, а теряли голос матери, которая предупреждала их об опасности; хотели забыть унижение и вместе с ним забывали, как однажды нашли в себе силы ответить. Магия подчинялась формулировкам гораздо лучше, чем человеческим намерениям, и Гермиона считала своим долгом выяснять разницу прежде, чем позволить кому-либо лишиться части собственной жизни.

Папку с делом № 731 принёс её помощник незадолго до полудня. Томас Белл, двадцатидвухлетний выпускник Рейвенкло с привычкой разговаривать даже тогда, когда его никто не спрашивал, положил документы на свободный угол стола, дождался, пока Гермиона оторвётся от очередного отчёта, и сообщил, что дело поступило из регистрационного отдела с пометкой о повторном обращении. Гермиона спросила, насколько повторном, и Томас ответил, что заявитель приходил дважды за последние четырнадцать месяцев, оба раза прошёл процедуру и теперь записался снова. Это уже было достаточно, чтобы отложить обычные дела: повторное удаление одного и того же воспоминания не считалось запрещённым, но требовало проверки, поскольку иногда свидетельствовало о неполном извлечении, иногда — о магическом повреждении, а иногда — о том, что человек пытался уничтожить последствия, не желая признавать причину. Гермиона попросила Томаса прислать ей предыдущие протоколы и уже собиралась открыть папку, когда заметила на обложке фамилию заявителя.

Малфой.

Она не сразу поняла, почему перестала двигаться. Фамилия была распространённой в старых регистрах, хотя, разумеется, не настолько, чтобы её носители могли оставаться незамеченными. Гермиона медленно провела пальцем по тиснёным буквам, словно надеялась обнаружить рядом уточнение, которое позволило бы отложить неприятную мысль на потом. Имя было указано полностью: Драко Люциус Малфой, тридцать один год, место жительства — Лондон, профессиональная деятельность — независимый консультант по вопросам управления наследственным имуществом. Ни слова о войне, ни слова о прежних обвинениях, ни даже упоминания о том, что несколько лет назад его имя регулярно появлялось в газетах рядом с именами людей, которых Министерство предпочитало не вспоминать без необходимости. В документах он значился как обычный совершеннолетний волшебник, имеющий право распоряжаться собственной памятью, и Гермиона с неприятной ясностью поняла, что именно так и должна его рассматривать. Не как бывшего ученика Слизерина, не как человека, который когда-то стоял в Малфой-мэноре, пока она пыталась не показывать страх, и не как одного из немногих людей, чьё присутствие в комнате до сих пор заставляло её вспоминать, насколько легко привычная жизнь превращается в нечто совершенно неузнаваемое. Как пациента.

— Вы знакомы? — спросил Томас.

Гермиона подняла голову. Помощник не выглядел любопытным; он просто заметил, что она уже почти минуту смотрит на обложку, не открывая её.

— Учились вместе, — ответила она и потянулась за ножом для бумаги. — Подготовь мне предыдущие протоколы и не назначай никого на час дня. Если мистер Малфой всё ещё свободен, я проведу первичное собеседование сама.

Томас кивнул, однако у двери обернулся, словно хотел задать ещё один вопрос, передумал и вышел. Гермиона осталась одна. Она вскрыла папку и принялась читать с той сосредоточенностью, которая много лет помогала ей справляться с неприятными сведениями: сначала даты, затем основания для вмешательства, затем заключения специалистов. Первое обращение состоялось четырнадцать месяцев назад. Второе — семь месяцев спустя. В обоих случаях Драко Малфой просил удалить несколько воспоминаний, относящихся к периоду с сентября по ноябрь 2004 года. Процедуры проводились в частной клинике под надзором лицензированного специалиста, осложнений не зарегистрировано. После второго обращения пациент подписал стандартное заявление, подтверждающее, что понимает последствия повторного вмешательства и не находится под принуждением. В заключении значилось, что извлечённые фрагменты были изолированы и помещены в хранилище, доступ к которому разрешался только самому пациенту или уполномоченному специалисту при наличии отдельного согласия.

Гермиона перечитала даты. Осень 2004 года. Пять лет после битвы за Хогвартс, когда мир уже перестал говорить о войне каждый день, когда бывшие ученики возвращались в университеты, устраивались на работу, женились, разводились и постепенно учились обсуждать прошлое без необходимости понижать голос. Гермиона помнила тот год смутно, но не настолько, чтобы не узнать его в собственной жизни: она работала над программой восстановления магических архивов, ездила в командировки, пыталась убедить Министерство открыть доступ к документам о послевоенных судебных процессах и почти не появлялась дома. Драко Малфой, насколько она знала, тогда занимался делами семьи и давал показания по нескольким эпизодам, связанным с деятельностью бывших сторонников Волдеморта. Они встречались на заседаниях, иногда пересекались в коридорах Министерства и однажды оказались за одним столом на благотворительном ужине, который Гермиона покинула раньше десерта, поскольку не могла больше слушать, как люди, ещё недавно прятавшие семейные портреты, рассуждают о необходимости восстановления традиций.

Она не помнила, чтобы в тот год между ними происходило что-то, достойное отдельного упоминания. Это, впрочем, ничего не доказывало: после войны Гермиона привыкла считать собственную память ненадёжным свидетелем, особенно когда речь шла о периодах, которые она проживала на пределе сил. Она могла вспомнить каждую строчку доклада, написанного в двадцать лет, и совершенно забыть, что ела накануне. Могла воспроизвести разговор с министром почти дословно, но не вспомнить лица человека, который сидел рядом в поезде. В её голове сохранялось слишком много вещей, не имевших никакого значения, и слишком мало тех, которые стоило бы беречь. Тем не менее фамилия Малфоя не должна была вызывать у неё ничего, кроме профессионального интереса. Она закрыла первую папку, открыла вторую и увидела собственноручно подписанное заключение специалиста, проводившего последнее удаление. Внизу страницы, рядом с отметкой о завершении процедуры, стояла короткая запись: «Пациент просил проверить остаточную эмоциональную реакцию на имя третьего лица. Реакция сохраняется. Рекомендовано повторное обследование».

Гермиона откинулась на спинку кресла. Вот теперь дело перестало быть обычным. Удаление конкретных воспоминаний не всегда устраняло эмоциональные реакции, особенно если речь шла о длительной привязанности, сильном страхе или событии, которое многократно повторялось. Человек мог забыть обстоятельства встречи, но продолжать испытывать тревогу при звуке определённого голоса; мог утратить воспоминание о близком родственнике, но чувствовать необъяснимую тоску, сталкиваясь с запахом его одеколона. Подобные последствия не означали, что процедура была проведена неправильно, однако повторное вмешательство требовало осторожности. Если Малфой хотел убрать не одно событие, а целую эмоциональную связь, необходимо было выяснить, какие именно фрагменты он собирался удалить и понимал ли, что вместе с ними могут исчезнуть другие воспоминания, не имеющие к заявленной цели прямого отношения. Гермиона сделала пометку на полях, запросила у архива копии извлечённых записей и отправила Томасу распоряжение проверить, были ли сохранены исходные материалы в полном объёме. Затем она посмотрела на часы и обнаружила, что до назначенного приёма осталось девять минут.

Драко Малфой появился ровно в час.

Гермиона услышала стук, разрешила войти и подняла глаза, ожидая увидеть знакомую ухмылку, тщательно выстроенную осанку и то выражение лица, которое в школе означало, что сейчас кто-то обязательно пожалеет о собственном существовании. Вместо этого в кабинет вошёл высокий мужчина в тёмном пальто, с влажными от дождя светлыми волосами и усталым, почти бесстрастным лицом. Он выглядел старше своих тридцати одного года не потому, что рано поседел или обзавёлся глубокими морщинами, а из-за какой-то неуловимой сдержанности, которая меняла даже привычные движения. В нём не было прежней театральности; он не осматривал кабинет с видом человека, вынужденного терпеть чужую обстановку, и не задержал взгляд на документах, лежавших перед Гермионой. Сняв пальто, он повесил его на спинку стула, сел напротив и спокойно произнёс:

— Мисс Грейнджер.

— Мистер Малфой.

Они обменялись приветствиями так, словно познакомились накануне в очереди к целителю, а не провели несколько лет в одном замке, где ненависть была привычным языком общения, а затем оказались по разные стороны событий, которые едва не уничтожили их мир. Гермиона заметила, что он не смотрит на неё с неприязнью, но и не пытается изобразить доброжелательность. Это было почти обескураживающе. Она приготовилась к сопротивлению, к колким замечаниям или к раздражённой попытке объяснить, что он имеет право делать со своей памятью всё, что захочет. Вместо этого перед ней сидел человек, который пришёл на приём, потому что записался на приём, и, судя по всему, собирался отнестись к процедуре с той же степенью серьёзности, с какой Гермиона относилась к своей работе.

— Вы знаете, зачем я пригласила вас на дополнительное собеседование? — спросила она.

— В регистрационном уведомлении было сказано, что мой случай требует оценки рисков повторного вмешательства.

— Верно. Вы уже дважды проходили процедуру удаления одних и тех же воспоминаний, а теперь подали третье заявление. Я должна убедиться, что речь идёт о конкретных фрагментах, а не о попытке устранить целую область памяти. Это важно, поскольку воспоминания редко существуют изолированно. Они связаны с людьми, местами, другими событиями. Если удалить слишком много, последствия могут оказаться шире, чем вы предполагаете.

— Я понимаю.

— Вы понимаете, что можете потерять не только неприятные воспоминания, но и то, что связано с ними случайным образом? Например, разговор, в котором обсуждалось что-то совершенно постороннее, или воспоминание о человеке, присутствовавшем в тот же день?

— Да.

— И вы понимаете, что повторная процедура может повлиять на эмоциональные реакции, даже если сами события будут удалены корректно?

— Именно поэтому я и пришёл к вам, — сказал Драко. — Мне сообщили, что вы занимаетесь сложными случаями.

Он произнёс это без лести. Гермиона почти физически ощутила, как привычная готовность защищаться сталкивается с отсутствием нападения и не находит, за что зацепиться. Она открыла блокнот и задала следующие вопросы: когда появились первые симптомы, что именно он помнил после предыдущих процедур, возникали ли провалы в памяти, замечал ли он изменения в повседневных привычках. Драко отвечал последовательно. Нет, провалов в памяти не было. Нет, он не забывал имена коллег и не испытывал трудностей с распознаванием лиц. Да, иногда возникало неприятное чувство, когда он слышал определённое имя, хотя связать его с конкретным событием уже не мог. Нет, это не мешало ему работать. Да, он осознавал, что может утратить связанные воспоминания, и готов принять последствия. Гермиона записывала ответы, время от времени задавая уточняющие вопросы, и всё сильнее убеждалась, что перед ней не человек, действующий под влиянием внезапного отчаяния. Малфой обдумал решение заранее, прошёл две процедуры, изучил последствия и теперь пришёл за завершением начатого.

— Почему вы не обратились к тому же специалисту, который проводил предыдущие процедуры? — спросила она наконец.

Драко на мгновение опустил взгляд на свои руки. На правой руке у него не было кольца, на левой — тоже; ногти были коротко подстрижены, на костяшке указательного пальца белел тонкий шрам. Гермиона не помнила, откуда он мог взяться, и поймала себя на том, что рассматривает его дольше, чем следовало.

— Первый специалист считал, что проблему можно решить полным извлечением, — ответил Драко. — Второй полагал, что остаточная реакция исчезнет со временем. Ни один из них не был неправ. Просто я не хочу ждать, пока она исчезнет сама.

— Вы хотите избавиться от эмоциональной реакции на человека?

— Да.

— На кого?

— Я предпочёл бы не называть его до тех пор, пока вы не подтвердите, что информация необходима для проведения процедуры.

Гермиона подняла голову. Это был первый ответ, который она сочла по-настоящему уклончивым, хотя формально он не нарушал никаких правил. Имя третьего лица имело значение для оценки рисков, особенно если между ним и пациентом существовала продолжающаяся связь. Она объяснила это спокойно, без угроз и без попытки пристыдить его за скрытность. Драко выслушал её до конца, затем кивнул.

— Я не общаюсь с этим человеком уже несколько лет. Он не знает о моём решении и не оказывает на меня никакого давления. Я не пытаюсь изменить его воспоминания, поведение или отношение ко мне. Я хочу изменить только собственные.

— Это не отвечает на вопрос, почему вы решили сделать это именно сейчас.

— Потому что сейчас я могу себе это позволить.

Гермиона медленно положила перо на стол. В его ответе не было ни вызова, ни попытки произвести впечатление. Он не сказал, что больше не любит этого человека, не заявил, что прошлое ему безразлично, и не попытался представить удаление воспоминаний как акт освобождения. Он просто обозначил момент, в который счёл своё решение осуществимым. Гермиона знала людей, которые годами откладывали подобные процедуры из страха, стыда или надежды, что однажды всё изменится само собой. Знала и тех, кто приходил сразу после расставания, требуя немедленно убрать каждую фотографию, каждый голос и каждую случайную встречу, а спустя несколько месяцев возвращался с просьбой восстановить хотя бы часть утраченного. В случае Малфоя всё выглядело иначе: он не торопился, не проявлял эмоциональной нестабильности и, насколько можно было судить по предварительным документам, не принимал решение под влиянием внешнего кризиса. Это не означало, что он не ошибался. Это означало лишь, что запретить ему процедуру на основании собственного неодобрения Гермиона не могла.

— Я не стану проводить удаление сегодня, — сказала она. — Сначала мне нужно изучить материалы предыдущих процедур и определить, какие именно фрагменты остались. После этого я смогу предложить вам безопасный вариант либо объяснить, почему вмешательство не рекомендуется. Если выяснится, что вы пытаетесь удалить воспоминания, связанные с продолжающимся судебным разбирательством, я также обязана буду проверить, не нарушает ли ваше заявление действующих ограничений.

— Я не участвую в судебных разбирательствах.

— Тогда это не должно стать проблемой.

— Хорошо.

Он не возразил, не спросил, сколько времени займёт проверка, и не потребовал назначить ближайшую дату. Просто поднялся, надел пальто и поблагодарил её за приём. Гермиона проводила его взглядом до двери, а затем неожиданно для себя спросила:

— Мистер Малфой, вы помните, что именно хотите забыть?

Он остановился, не поворачиваясь к ней полностью. Несколько секунд в кабинете было слышно только, как дождь стучит по стеклу и где-то в коридоре хлопает дверца шкафа.

— Да, — ответил он. — В этом и заключается проблема.

Дверь закрылась мягко, без хлопка. Гермиона ещё некоторое время смотрела на неё, пытаясь понять, почему последние слова прозвучали не как жалоба, а как окончательное заключение, к которому человек пришёл задолго до того, как переступил порог её кабинета. Затем она заставила себя вернуться к документам, внесла в протокол отметку о необходимости дополнительной проверки и отправила запрос в архив. Работа требовала точности, а не догадок. У неё не было оснований предполагать, что Малфой скрывает преступление, пытается манипулировать специалистом или намеренно создаёт себе новую биографию. Он хотел забыть человека, и, как бы странно это ни звучало, подобное желание само по себе не являлось ни преступлением, ни болезнью.

Ответ из архива пришёл через двадцать три минуты. К нему прилагалась копия перечня сохранённых фрагментов, а также предупреждение, что полный доступ к извлечённым воспоминаниям возможен только после подписания дополнительного разрешения пациентом. Гермиона открыла документ, просмотрела технические сведения и остановилась на первой строке описания. Воспоминания были разделены на три группы: встречи в общественных местах, частные разговоры и эпизоды совместного пребывания в одном помещении. Никаких указаний на насилие, принуждение или магическое воздействие не имелось. Даты располагались в пределах одного года, а последняя запись относилась к ноябрю 2004-го. Гермиона уже собиралась закрыть файл, когда заметила, что в перечне присутствует отдельный фрагмент, не включённый в предыдущие процедуры. Его продолжительность составляла четыре минуты и семнадцать секунд. В описании значилось: «Субъективно нейтральное воспоминание. Сохранено по просьбе пациента после первой процедуры. Повторное удаление не запрашивалось».

Она перечитала последнюю строчку. Если воспоминание было нейтральным, почему оно осталось единственным фрагментом, который Малфой не попросил удалить? И почему спустя четырнадцать месяцев он вернулся в Министерство, чтобы завершить процедуру, начатую дважды, но каждый раз оставлявшую что-то нетронутым? Гермиона открыла форму запроса на просмотр и почти сразу остановилась. По правилам она не имела права извлекать сохранённые воспоминания из хранилища без согласия пациента. Даже если это было необходимо для диагностики, разрешение следовало получить отдельно. Она закрыла форму, отметила номер фрагмента в своих записях и потянулась за чашкой, обнаружив, что чай окончательно остыл.

За окном темнело. Дождь не прекращался, и стекло отражало кабинет так отчётливо, что Гермиона на мгновение увидела собственное лицо поверх серого города: усталое, сосредоточенное, с тонкой складкой между бровями, которая появлялась всякий раз, когда она сталкивалась с задачей, не имевшей очевидного решения. Она подумала о том, как странно устроена память. Человек мог годами хранить в себе чужую интонацию, случайный жест, выражение лица, которое никто другой даже не заметил, а затем забыть целую жизнь, в которой всё это имело смысл. Можно было уничтожить запись, стереть изображение, разорвать письмо, сжечь фотографию, но невозможно было заранее определить, что именно исчезнет вместе с ними. Иногда прошлое держалось на одной фразе. Иногда — на четырёх минутах и семнадцати секундах, которые кто-то почему-то решил сохранить.

Гермиона выключила настольную лампу, собрала документы и убрала дело № 731 в верхний ящик стола. Она ещё не знала, что увидит в сохранённом фрагменте, не знала, кем был для Драко Малфоя человек, которого он так настойчиво пытался забыть, и не знала, почему сама фамилия пациента оставила в ней неприятное ощущение незавершённого разговора. Пока у неё были только даты, протоколы и несколько вопросов, на которые она не могла ответить без нарушения профессиональных правил. Этого было достаточно, чтобы назначить следующее собеседование.

Она закрыла кабинет и ушла домой, не подозревая, что через несколько дней ей придётся просмотреть воспоминание, которое изменит не только её представление о Драко Малфое, но и её собственное прошлое. Не потому, что оно откроет тайну, способную оправдать его поступки, и не потому, что обнаружит в нём скрытого героя. Оно покажет ей нечто гораздо более обыкновенное и оттого гораздо более трудное для принятия: однажды они были счастливы рядом друг с другом, и ни один из них не сумел сохранить это счастье, когда оно перестало быть случайностью.

А пока в архиве Министерства, в защищённом хранилище, лежало воспоминание продолжительностью четыре минуты и семнадцать секунд. Оно не содержало признания в любви, поцелуя или обещания остаться вместе. В нём не было ничего, что могло бы объяснить, почему Драко Малфой возвращался к специалистам снова и снова, требуя удалить прошлое, которое уже почти перестал помнить. Там всего лишь двое людей сидели за одним столом в поздний час, спорили о книге, пили остывший чай и смеялись над вещью, которую через много лет никто из них не смог бы пересказать.

И именно это воспоминание он однажды попросил оставить.

На следующее утро Гермиона пришла в Министерство раньше обычного и обнаружила, что за ночь ничего не изменилось: дождь всё ещё шёл, шкаф по-прежнему не закрывался, а на её столе каким-то образом появилась новая стопка документов, хотя она совершенно точно помнила, что вечером оставила его пустым. Последнее обстоятельство раздражало сильнее первых двух. Она сняла пальто, поставила сумку на стул и некоторое время смотрела на чайник, пытаясь решить, стоит ли тратить драгоценные минуты на приготовление кофе или разумнее сразу приступить к работе. В конце концов она выбрала чай, потому что кофе из министерского автомата напоминал жидкость, которую получают, если промыть водой старую кожаную перчатку, а сегодня ей предстояло разбираться с чужой памятью, и желательно было сохранить собственную в рабочем состоянии. Пока вода закипала, Гермиона достала дело № 731 и положила рядом блокнот с записями предыдущего дня. Она убеждала себя, что возвращается к нему исключительно из профессиональной необходимости, хотя, если бы кто-нибудь спросил, почему именно это дело она решила изучить до начала рабочего дня, ей пришлось бы придумать объяснение менее честное, чем ей хотелось бы.

За ночь Гермиона трижды проснулась, и все три раза ей снился Хогвартс. Не тот замок, который она помнила после войны, с выбитыми окнами, обгоревшими стенами и запахом дыма в коридорах, а прежний, ещё не знавший разрушения: длинные галереи, шум Большого зала, свет свечей под потолком, который отражался в начищенных кубках. Во сне она шла по лестнице, несла охапку книг и пыталась вспомнить, на каком этаже оставила сумку. Внизу кто-то смеялся, и этот смех казался знакомым, но стоило ей обернуться, как лестница поворачивалась, открывая совершенно другой коридор. Она не видела лица человека, не слышала слов, только знала, что он ждёт её где-то впереди. Проснувшись в третий раз, Гермиона несколько минут лежала неподвижно, глядя в потолок своей спальни, а затем сердито откинула одеяло. Сны не были доказательствами, интуиция не заменяла фактов, а случайное совпадение фамилии пациента с именем человека из прошлого не давало ей права делать выводы о его жизни. Она повторила это про себя, пока одевалась, и почти убедила себя в собственной правоте к тому моменту, когда вошла в кабинет.

Первым делом она запросила у архивного отдела расширенную выписку по предыдущим вмешательствам. В ответ ей прислали формальный перечень заклинаний, использованных при извлечении воспоминаний, заключения двух специалистов и копию заявления, которое Драко Малфой подписал после первой процедуры. Текст оказался настолько стандартным, что Гермиона едва не пропустила последнюю страницу, где пациент собственноручно дописал несколько строк. Почерк был ровным, без исправлений и помарок: «Прошу сохранить фрагмент 14-Б. Он не содержит информации, необходимой для восстановления остальных воспоминаний. Я понимаю, что его сохранение не повлияет на результат процедуры». Ниже стояла дата и подпись. Гермиона сверила номер с архивным перечнем и поняла, что речь шла именно о тех четырёх минутах и семнадцати секундах, которые она обнаружила накануне. Это не было технической случайностью. Малфой сознательно оставил один фрагмент, а затем дважды возвращался, чтобы удалить всё остальное.

Она отложила бумаги и задумалась. Воспоминания, которые человек стремился сохранить после тяжёлого расставания, обычно имели для него очевидную ценность: последняя встреча, первое признание, счастливый день, совместная поездка, какая-нибудь мелочь, которую он считал доказательством того, что отношения когда-то были настоящими. Однако Малфой сохранил фрагмент, который сам же назвал нейтральным. Возможно, это была ошибка специалиста, неверно определившего границы извлечения. Возможно, пациент пытался оставить себе не событие, а возможность однажды восстановить остальное. Но в таком случае зачем приходить снова? Гермиона знала, что люди способны противоречить себе, особенно когда дело касается чувств, однако в документах не было ни одного признака колебания. Драко не просил отложить процедуры, не интересовался возможностью восстановления и не оставлял записей, которые свидетельствовали бы о сомнениях. Напротив, каждый следующий запрос был точнее предыдущего. Он не метался между желанием забыть и надеждой вспомнить. Он последовательно шёл к определённой цели.

К половине десятого Гермиона приняла двух пациентов, подписала три заключения и успела выслушать пятнадцатиминутную лекцию Томаса о том, почему Министерство должно разрешить сотрудникам приносить в кабинет домашних животных. Томас утверждал, что кошка благотворно влияет на эмоциональное состояние специалистов, а Гермиона напомнила ему, что последний кот, проникший в отдел, съел половину отчётов по делу о незаконном изменении воспоминаний и затем три дня прятался в вентиляции. На это Томас возразил, что животное нельзя винить в недостатках системы хранения документов, и Гермиона вынуждена была признать, что в данном случае он, возможно, прав. Этот разговор немного развеял напряжение, но стоило помощнику уйти, как её взгляд снова остановился на папке Малфоя. Она открыла форму для дополнительного обследования и подготовила уведомление, в котором просила пациента дать согласие на просмотр сохранённого фрагмента в присутствии обоих специалистов. Это было единственным законным способом продолжить работу, и Гермиона не собиралась нарушать правила только потому, что ей хотелось понять, почему знакомая фамилия внезапно превратилась в личную загадку.

Ответ пришёл ближе к одиннадцати. Малфой согласился на просмотр, но добавил условие: Гермиона не должна пытаться восстановить остальные воспоминания без его отдельного разрешения. Она перечитала сообщение дважды. Условие было разумным и соответствовало правилам, однако сама формулировка почему-то показалась ей слишком личной, словно он заранее предупреждал её не о профессиональном вмешательстве, а о попытке войти туда, куда её больше не приглашали. Гермиона подписала подтверждение и назначила встречу на следующий день. После этого она принялась за текущие дела, стараясь не возвращаться мыслями к пациенту, который ещё не сделал ничего, кроме как попросил забыть часть своей жизни. До конца рабочего дня ей удалось почти полностью вытеснить его из головы, но вечером, уже дома, она обнаружила, что не может вспомнить, куда положила книгу, которую читала последние две недели. Книга лежала на кухонном столе, рядом с чашкой, которую она утром забыла убрать. Гермиона рассмеялась собственной рассеянности, заварила чай и решила лечь спать пораньше. На этот раз ей не снился Хогвартс. Ей снился длинный стол в библиотеке, на котором лежали раскрытая книга, две чашки и чья-то рука, испачканная чернилами.

На следующий день Драко Малфой пришёл без пальто, в тёмно-сером джемпере и рубашке с расстёгнутой верхней пуговицей. Он выглядел так, словно ночь провёл за работой, хотя под глазами не было заметных теней, а движения оставались спокойными. Гермиона предложила ему чай, он отказался и сел в кресло напротив её стола. На этот раз между ними лежала не папка с протоколами, а небольшая стеклянная капсула, внутри которой мерцал серебристый туман. Это был стандартный сосуд для временного хранения извлечённых воспоминаний. Гермиона объяснила, что они просмотрят только один фрагмент, не будут вмешиваться в его содержание и остановят запись, если возникнет риск непредвиденной реакции. Малфой выслушал инструкцию, подписал разрешение и спросил, будет ли он видеть воспоминание так же, как она. Гермиона ответила, что нет: запись принадлежала ему, поэтому он мог бы просматривать её изнутри, но в данном случае они использовали внешний режим, позволяющий специалисту изучать структуру фрагмента, не вовлекая пациента в повторное переживание. Драко кивнул и откинулся на спинку кресла. Он не выглядел испуганным. Скорее человеком, который давно принял решение и теперь ожидал, когда остальные догонят его.

Гермиона положила палочку рядом с капсулой и произнесла диагностическое заклинание. Серебристый туман поднялся над столом, растянулся тонкой полосой и постепенно превратился в изображение. Сначала появились книжные полки, затем длинный деревянный стол, высокие окна и два светильника, оставленных гореть у дальней стены. Гермиона узнала библиотеку Министерства почти сразу. В 2004 году там проводили реконструкцию старого крыла, и несколько месяцев сотрудники работали среди временных перегородок, коробок с архивами и мебели, которую обещали заменить ещё до начала ремонта. Воспоминание было записано осенью, когда за окнами уже темнело к шести часам, а отопление в здании включали с таким опозданием, будто министерские служащие могли согреваться исключительно чувством долга. За столом сидели двое. Гермиона увидела себя — на пять лет моложе, с собранными в небрежный хвост волосами, в старом свитере и с чернильным пятном на запястье. Напротив неё расположился Драко Малфой, тоже моложе, хотя его лицо казалось почти таким же, как сейчас. Он держал раскрытую книгу, но не читал. Он смотрел на Гермиону, которая что-то объясняла ему, размахивая пером, и улыбался так, словно уже несколько минут ждал, когда она наконец заметит, что он перестал следить за текстом.

— Вы вообще меня слушаете? — спросила Гермиона из воспоминания.

— Разумеется.

— Тогда повторите последнюю фразу.

— Последняя фраза была о том, что люди склонны переоценивать собственную способность объективно оценивать чужие поступки, особенно если заранее решили, что этот человек им не нравится.

— Это не последняя фраза. Это половина моего объяснения.

— В таком случае вы слишком долго объясняете очевидные вещи.

Гермиона в воспоминании возмущённо захлопнула книгу. Настоящая Гермиона невольно улыбнулась, узнав знакомую интонацию, а затем удивилась самой себе. Она помнила, что Малфой иногда бывал язвительным даже в спокойных разговорах, но не помнила, чтобы он когда-либо позволял себе такую непринуждённость рядом с ней. В школе его насмешки всегда имели цель: унизить, задеть, показать превосходство перед окружающими. Здесь же он не пытался выиграть спор. Он просто дразнил её, потому что знал, что она ответит, и, судя по выражению её лица, ему нравилось наблюдать за её реакцией. Воспоминание продолжалось. Гермиона снова открыла книгу, прочитала несколько строк и вдруг нахмурилась. Драко потянулся через стол, забрал у неё перо и указал на ошибку в примечании. Она возмутилась, отобрала перо обратно и заявила, что он не имеет права исправлять её записи, если сам не способен отличить комментарий редактора от авторского текста. Он ответил, что способен, но тогда ей придётся признать, что она ошиблась. Гермиона сказала, что скорее проглотит перо. Драко посмотрел на её чернильное пятно, потом на перо в её руке и заметил, что это будет весьма неудобно для обоих, поскольку перо принадлежит Министерству.

Они засмеялись одновременно. Не громко, не так, как смеются люди, желающие привлечь внимание окружающих, а коротко и совершенно естественно. Гермиона почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось. Она не помнила этого разговора, хотя он был достаточно обыкновенным, чтобы сохраниться в памяти без всяких усилий. Она не помнила, что они сидели за одним столом, что спорили о книге, что он знал о её привычке делать заметки на полях и что она позволяла ему брать своё перо. Всё это было мелочами, но мелочами, из которых обычно и складывается знакомство между людьми. Воспоминание не содержало ничего, что могло бы объяснить, почему Малфой захотел удалить его. Напротив, оно выглядело безобидным и даже приятным. Гермиона повернулась к пациенту, намереваясь спросить, почему он считает этот фрагмент значимым, но Драко не смотрел на неё. Он следил за изображением с выражением человека, который наблюдает за давно закрытой дверью и не пытается проверить, открывается ли она ещё.

Воспоминание продолжалось около четырёх минут. Гермиона изнутри записи рассказывала о каком-то споре между двумя сотрудниками архива, Малфой комментировал её рассказ, и постепенно разговор переходил от работы к книгам, от книг к еде, а затем к тому, что они собирались делать в выходные. Ничего особенного. Никаких признаний, никаких намёков, никаких жестов, которые можно было бы истолковать как начало романа. В конце Гермиона собрала бумаги, взглянула на часы и сообщила, что ей пора домой. Малфой спросил, будет ли она завтра в библиотеке. Она ответила, что, вероятно, да, поскольку у неё осталось ещё три главы, которые необходимо проверить. Он сказал, что тогда принесёт ей книгу, о которой они спорили. Гермиона усмехнулась и предупредила, что если он снова попытается выдать собственное мнение за объективную истину, то она не станет с ним разговаривать. Драко ответил, что это обещание звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой. Она показала ему язык — быстро, почти незаметно, совершенно по-детски, — забрала сумку и ушла.

Воспоминание закончилось.

Серебристый туман свернулся обратно в капсулу, и кабинет погрузился в тишину. Гермиона некоторое время смотрела на пустое место над столом, пытаясь осмыслить увиденное. Она не чувствовала ни потрясения, ни желания немедленно задать десяток вопросов. Скорее, её охватило странное недоверие к самой себе. Она действительно не помнила этого вечера. Не помнила, чтобы разговаривала с Малфоем о книгах, не помнила их встреч в библиотеке, не помнила, чтобы когда-либо показывала ему язык. Последнее обстоятельство было особенно неприятным, поскольку Гермиона прекрасно знала себя и могла представить, что в определённых обстоятельствах действительно поступила бы именно так, однако не могла восстановить ни самого момента, ни того, что чувствовала после него. В её памяти осень 2004 года оставалась чередой рабочих дней, заседаний, командировок и усталых возвращений домой. Воспоминание, которое только что прошло перед её глазами, принадлежало ей не меньше, чем ему, и всё же она смотрела на него как посторонний человек.

— Вы помните это? — спросила она.

Драко перевёл взгляд на неё.

— Что именно?

— Этот вечер. Наш разговор. То, что происходило в библиотеке.

— Теперь уже нет.

— Но раньше вы помнили?

— Да.

— И поэтому сохранили фрагмент?

Он некоторое время молчал. Гермиона не торопила его, хотя ей хотелось получить ответ немедленно. Она видела, что вопрос задел его сильнее предыдущих, но не могла определить, чем именно: тем, что она спрашивала о его прошлом, или тем, что сама не помнила события, которое он когда-то счёл достойным сохранения. Наконец Драко сложил руки на коленях и произнёс:

— Я сохранил его, потому что тогда мне казалось важным оставить хотя бы что-нибудь.

— Что-нибудь от чего?

— От того времени.

— Но почему именно этот вечер? В нём нет ничего особенного.

— Для вас.

Он произнёс это без упрёка. И именно поэтому Гермиона не нашлась, что ответить. Она могла бы напомнить, что не обязана помнить каждый разговор, который когда-либо вела, и что отсутствие воспоминания не означает отсутствия события. Могла бы сказать, что люди придают разное значение одним и тем же моментам, и в этом нет ничего необычного. Всё это было бы правдой. Но перед ней сидел человек, который трижды обращался к специалистам, чтобы избавиться от собственного прошлого, и при этом сохранил четыре минуты и семнадцать секунд, в которых они вдвоём смеялись над какой-то книгой. Гермиона не знала, что именно произошло между ними после этого вечера, но впервые допустила, что дело № 731 может касаться не одного случайного воспоминания, а целой истории, о существовании которой она забыла.

— Я хочу задать вам ещё один вопрос, — сказала она. — В документах указано, что вы просили удалить воспоминания, относящиеся к периоду с сентября по ноябрь 2004 года. Почему именно этот период?

Драко посмотрел на неё внимательно, и на мгновение Гермионе показалось, что сейчас он наконец расскажет всё. Не обязательно подробно, не обязательно честно до последней детали, но хотя бы достаточно, чтобы она поняла, что произошло между ними пять лет после войны. Однако он лишь покачал головой.

— Потому что всё, что мне нужно забыть, произошло тогда.

— Вы можете объяснить, что именно произошло?

— Могу. Но не стану.

Гермиона почувствовала раздражение, которое было почти облегчением. Вот он, знакомый Малфой, пусть и без прежней высокомерной улыбки: человек, который умел довести собеседника до желания бросить в него чем-нибудь тяжёлым, не повышая голоса и не нарушая ни одного правила приличия.

— В таком случае мне придётся ограничиться тем, что вы готовы сообщить, — сказала она. — Я не стану проводить процедуру, пока не получу достаточных оснований считать её безопасной. И если вы отказываетесь предоставить информацию, которая необходима для оценки рисков, я имею право отложить решение.

— Я понимаю.

— Вы уже говорили это вчера.

— Потому что я действительно понимаю, мисс Грейнджер. Я не ожидаю, что вы нарушите правила ради меня.

— Тогда почему вы выбрали именно мой отдел?

Впервые за всё время разговора Драко отвёл взгляд. Он посмотрел на капсулу, лежавшую между ними, и провёл большим пальцем по краю подлокотника. Жест был почти незаметным, но Гермиона почему-то решила, что именно сейчас он выбирает слова гораздо тщательнее, чем прежде.

— Потому что вы знаете, что делаете, — ответил он наконец. — И потому что я не хочу, чтобы кто-то пытался убедить меня сохранить то, от чего я уже решил избавиться.

— Я не собираюсь вас убеждать.

— Хорошо.

— Но я обязана предупредить вас, что полное удаление эмоционально значимых воспоминаний может иметь последствия, которые невозможно предсказать заранее. Даже если сами воспоминания будут извлечены без осложнений, вы можете обнаружить изменения в привычках, реакциях и восприятии некоторых людей. Вы можете забыть, почему избегаете определённых мест, почему не любите определённые вещи или почему испытываете необъяснимую тревогу в ситуациях, которые раньше имели для вас значение. Это не обязательно произойдёт, но вы должны понимать риск.

— Я понимаю.

— И всё равно хотите продолжить?

— Да.

Гермиона закрыла блокнот. Она могла бы ещё долго задавать вопросы, но ответы не изменились бы: Драко знал, чего хочет, понимал последствия и не собирался объяснять причины. Это не делало его решение разумным, однако не давало ей права считать его недееспособным или неспособным распоряжаться собственной памятью. Она сообщила, что подготовит заключение после изучения остальных документов, и предупредила, что следующий приём будет посвящён анализу связей между сохранённым фрагментом и воспоминаниями, подлежащими удалению. Драко поблагодарил её, поднялся и направился к двери. На этот раз он почти вышел, когда Гермиона произнесла:

— Малфой.

Он остановился.

— Вы сказали, что не хотите, чтобы кто-то убеждал вас сохранить прошлое. Но вы ведь сами оставили этот фрагмент. Вы могли удалить его вместе с остальными, однако попросили сохранить. Значит, в какой-то момент вы хотели помнить.

Драко не обернулся сразу. Он стоял возле двери, положив руку на ручку, и Гермиона видела лишь его профиль, бледный на фоне тёмного коридора. Когда он наконец повернулся, на его лице не было ни раздражения, ни насмешки. Только усталость, которую невозможно было объяснить одним плохим сном.

— Когда-то я хотел помнить, — сказал он. — Это не значит, что я хочу продолжать.

Он вышел, оставив Гермиону наедине с капсулой и собственными мыслями. Она убрала сохранённый фрагмент в защитный футляр, внесла в протокол сведения о проведённом просмотре и записала, что дальнейшая диагностика требует согласования границ вмешательства. Всё было сделано правильно. Ни одна процедура не была нарушена, ни одно воспоминание не изменилось, ни один документ не покинул кабинет без разрешения. Однако, когда Гермиона попыталась вернуться к работе, ей оказалось трудно сосредоточиться. Перед глазами снова и снова возникала одна и та же сцена: молодой Малфой, сидящий напротив неё за библиотечным столом, его спокойная улыбка и её собственный смех, который она не могла вспомнить.

В конце рабочего дня Гермиона задержалась в кабинете, чтобы закончить заключение. Она перечитала свои записи, убрала лишние формулировки и добавила рекомендацию провести дополнительное обследование перед принятием окончательного решения. Затем открыла календарь и проверила дату следующего приёма. До встречи оставалось три дня. Этого времени было достаточно, чтобы изучить архивные материалы и подготовить перечень вопросов, которые позволят установить степень риска. Она закрыла документы, погасила настольную лампу и уже собиралась уходить, когда заметила, что оставила на столе копию перечня сохранённых воспоминаний.

Гермиона вернулась к столу, взяла лист и задержала взгляд на последней строке. «Субъективно нейтральное воспоминание. Сохранено по просьбе пациента после первой процедуры». Она вспомнила, как Драко сказал, что когда-то хотел помнить, и вдруг поняла, что всё это время задавала неправильный вопрос. Её интересовало, почему он сохранил этот вечер, хотя в нём не было ничего особенного. Но, возможно, именно в этом и заключался ответ. Для неё это был обычный разговор в библиотеке, один из тысяч эпизодов, которые растворились среди работы, усталости и других событий. Для него — момент, который он не хотел терять, даже когда решил отказаться от всего остального.

Она сложила лист вдвое, убрала в папку и выключила свет.

Три дня спустя ей предстояло снова встретиться с Драко Малфоем и решить, имеет ли он право окончательно избавиться от воспоминаний, которые сам когда-то попросил сохранить. Гермиона ещё не знала, что за этими четырьмя минутами и семнадцатью секундами скрывается нечто гораздо большее, чем случайная дружба двух бывших школьников. Пока она знала только одно: Малфой не просил вернуть прошлое, не пытался оправдаться и не хотел, чтобы его решение обсуждали. Он пришёл в Министерство не за прощением и не за помощью в поиске утраченного счастья. Он пришёл, чтобы закончить историю, которую, судя по всему, начал гораздо раньше, чем Гермиона успела понять, что она вообще существует.

И всё же, закрывая за собой дверь кабинета, она впервые за много лет подумала о Драко Малфое не как о человеке из школьного прошлого, не как о бывшем Пожирателе смерти и не как о пациенте, чьё дело лежало у неё на столе. Она подумала о нём как о человеке, который когда-то сидел напротив неё за столом, слушал её рассуждения, смеялся над её шутками и, возможно, впервые за долгое время чувствовал себя в безопасности.

Она не помнила, что это было.

Но теперь ей хотелось узнать.