Как (не) затопить Итаку... ну, почти (джен)

— О нет! О боже, пожалуйста, нет! — тихо простонал Телемах, словно и впрямь надеялся разжалобить жестокого Кроноса и уговорить его отменить уже свершившееся событие.

Но увы, перламутровые, переливающиеся осколки по-прежнему валялись у него под ногами.

У Телемаха задрожала нижняя губа. На счастье, в храме в этот час не было никого, кто мог бы заметить, что семилетний, уже почти совсем взрослый наследный принц Итаки вот-вот расплачется. И никто, кроме богов, ещё не знал, что именно он натворил.

Права была мама, в храме нельзя ничего трогать. Даже если ты уже почти совсем взрослый. И даже если грузный жрец Посейдона милостиво разрешает тебе убраться на алтаре, словно одному из посвященных.

Но реликвия была такая красивая! Огромная, почти с его ладошку, перламутрово-серебристая с едва заметными кольцевыми разводами, словно на спиле дерева, и с серебряной окантовкой. Она висела на золотой цепочке на груди статуи Посейдона. Но сорвалась и упала вниз, едва Телемах решился коснуться ее хоть пальцем.

И раскололась! Возможно, из-за того, что, подпрыгнув от страха, Телемах ещё и наступил на нее.

Он горестно собрал осколки и, не удержавшись, всё-таки тихонько всхлипнул. Как будущему легендарному герою, ему очень нужно было благословение какого-нибудь бога. А теперь Телемах, похоже, получит проклятие.

А может, и не только он!

Мысль пронзила словно молния Зевса в самую макушку. Посейдон ведь был гневливым богом! И за такое святотатство он мог разгневаться на всю Итаку, наслать шторма и ураганы, уничтожить корабли рыбаков! Все из-за Телемаха!

Он не мог этого допустить!

Храмовые служки, спокойно попивавшие вино в тени колонн, лишь удивлённо покосились на юного принца, вылетевшего из глубин храма, прижимая что-то к груди. К мальчику тут все привыкли, он часто приходил помолиться о спокойном возвращении отца домой, а попутно и себе выпрашивал какое-нибудь маленькое чудо, знак геройской избранности. Но обычно каждое его "чудо" оказывалось лишь удачным бликом света на статуе, из-за которого казалось, будто бог улыбается принцу. Возможно, и в этот раз мальчишка помчался рассказывать матери об очередном подобном "чуде"...

Если бы!

Пыль над его следами ещё не успела улечься обратно на дорогу, а Телемах уже стоял на невысокой скале над бухтой и торопливо дёргал из ножен полагавшийся ему как принцу короткий бронзовый кинжал. Во всех героических песнях боги любили жертвоприношения. А в тех, перед исполнением которых детей старались отослать прочь из пиршественного зала, раскрывались самые весомые из них. Конечно же, человеческие...

Солнце светило ярко, и тихое море лишь негромко шелестело, облизывая скалы языком прибоя. А у Телемаха перед глазами стояли бушующие волны и тонущие корабли. И все из-за него!

Посейдон появился за мгновение до того, как лезвие кинжала вонзилось в детскую ладошку. Если бы Телемах мог ясно мыслить сейчас, то, возможно, догадался бы, что это значило и что все прежние "блики света" были не так уж и случайны.

Но пока он был в силах только глотать слезы и восторженно таращиться на возвышающуюся над ним, даже стоящим на скале, могучую фигуру.

Посейдон был огромным, выше самого высокого гвардейца из дворцовой стражи, выше, чем вообще мог быть человек. По его бледной коже вились голубые узоры, похожие на волны, разметавшиеся по могучим плечам волосы отливали синим, а глаза даже под ярким солнцем горели собственным голубым огнем.

Бог был не слишком похож на свою статую. Статуя, пусть и красивая, в сравнении с оригиналом казалась грубоватой и неказистой, словно ее создатель не сумел (или побоялся) передать в ней всю жутковатую красоту воплощённой стихии. О том, что скульптор мог ни разу в жизни не видеть бога, которого изваял, Телемах даже не подумал.

Да и не было у него времени думать, пока мысли метались между паникой и восторгом. Ему явился бог! Настоящий! Сам Посейдон!

Правда, скорее всего, чтобы покарать за святотатство, но это было не важно! Телемах определенно сделал весомый шаг к становлению легендарным героем!

Оставалось только пережить эту встречу. И уговорить бога не затапливать Итаку!

— Не топи их, пожалуйста! — наконец сумел он выдавить сквозь всхлипы. — Это я виноват!

Посейдон удивлённо склонил голову. Выражение его лица Телемах не сумел бы описать иначе, чем очень величественное недоумение. И даже лёгкая растерянность.

Похоже, бог не особо привык к тому, чтобы его призывали рыдающие семилетки.

— Не топить кого? — громыхнул над морем хрипловатый озадаченный голос.

— Всех! Ой, то есть никого не топить! — Телемах наконец справился со слезами и совсем не аристократично вытер шмыгающий нос краем хитона. — Ведь это я виноват! Я разбил вашу... вашу...

Телемах все никак не решался признаться в своем преступлении.

Посейдон удивлённо приподнял бровь и скептически усмехнулся, блеснув белоснежными акульим клыками:

— Мою что? Раковину? Колесницу? Статую?

Казалось, вся эта ужасная ситуация его теперь забавляла.

— Вашу чешуйку! — наконец горестно воскликнул Телемах, удивленный такой недогадливостью. Он-то был уверен, что от подобного святотатства где-то в подводном мире, в самом дворце Посейдона просто обязан был прозвучать тревожный горн!

Посейдон изумлённо моргнул:

— Мою... что?

Возможно, Телемах был первым человеком в мире, увидевшим на лице собеседника подобный (буквально божественный!) уровень недоумения. Он нервно сглотнул и протянул вперёд ладошку с осколками реликвии.

— Вот...

Бог прищурил сияющие глаза. Даже слегка пригнулся, глядя на перламутровые осколки. Воздух вокруг Телемаха словно стал тяжелее от веса божественного внимания.

— Ты правда считаешь, что это моя чешуйка? — очень мягким, почти ласковым тоном спросил Посейдон.

Телемаху захотелось отступить на пару шагов от этой мягкости. Но он был начинающим героем, а герои так не поступают... наверное?

— Это главная реликвия нашего храма... ну, была, — поспешно объяснил он, словно бог не знал свои реликвии куда лучше обычного мальчишки. — Главный жрец купил ее у кого-то из дальних земель. Она всегда висела на груди статуи над алтарем, пока я... я ее...

— Ах, главный жрец, значит... Купил, значит? — Посейдон нахмурился, его глаза потемнели и вместе с ними потемнело и небо, отразившись в посеревших волнах.

Телемах почти готов был снова позорно зареветь под этим хмурым взглядом и зрелищем быстро затягивающегося тучами неба. На город стремительно наползал шторм.

— Пожалуйста, только не затапливай Итаку! — выкрикнул он, прижимая руки к груди. — Это ведь я виноват! Накажи меня!

Телемах не был наивным ребенком и догадывался, какое наказание положено за подобное святотатство. Но... это ведь и значило быть героем? Поступать правильно. Защищать других людей. Особенно если... если это ты и виноват в их беде...

Слезы снова потекли из глаз, на этот раз тихо, без всхлипов и рыданий. Он постарался выпрямиться, чтобы встретить смерть с достоинством. Пусть о его героизме никогда не споют аэды, но он сам в асфоделевых полях подземного мира будет знать. И Посейдон будет знать. Настоящий бог будет знать — это уже немало!

Посейдон удивлённо моргнул. Затем лицо его просветлело, в глазах протаяла прежняя синева — и одновременно с этим сквозь штормовые тучи проглянуло солнце. Бог вздохнул, словно уставший родитель, понимающий, что слегка перегнул палку. И неожиданно улыбнулся — мягко и совсем не пугающе, несмотря на клыки:

— Ты ни в чем не виноват. И злюсь я не на тебя, а на того, кто выставил в храме подобное... недоразумение. Если ваш главный жрец не знает, что у меня, в отличии от моего сына, нет и не было чешуйчатого хвоста, то он недостоин должности не то что жреца, а даже подметальщика в храме. А если же знает и все равно это сделал... — в голосе бога появились нехорошие нотки, но он быстро оборвал себя.

— Он хороший, — испуганно пискнул Телемах. — Не надо его топить!

Пусть главный жрец и больше любил посиделки в таверне, чем служение в храме, но он позволял Телемаху молиться сколько угодно и заходить туда, куда обычно никого не пускали, пусть и для уборки...

Посейдон раздражённо закатил глаза, но неожиданно добродушно фыркнул:

— Ладно, не буду, раз уж сам наследник Итаки просит. И выброси ты уже этот позор, — он кивнул на осколки в руках Телемаха. — Это просто чешуя большой рыбины из дальних морей, ко мне она не имеет никакого отношения. Но если она тебе нравится...

Бог неожиданно протянул палец и коснулся обломков. Едва уловимое голубое сияние — и реликвия не просто вновь стала целой, но и окрасилась в глубокий аквамариново-синий, а окантовка стала золотой. Глаза Телемаха изумлённо распахнулись:

— С-спасибо!

Посейдон лишь отмахнулся:

— Это ерунда. Можешь оставить ее себе. Но чтобы в храме я такого больше не видел, ясно?

Телемах восторженно закивал, прижимая реликвию к себе. Он только что увидел чудо! И, кажется, немного спас Итаку. И, возможно, одного ленивого старого жреца.

Он даже не успел ещё перестать сбивчиво благодарить, все ещё смаргивая слезы, как бог уже исчез. А этим же вечером вся Итака гудела о том, что храм Посейдона, расположенный на холме, каким-то образом сильно затопило и смыло оттуда самую важную реликвию. У главного жреца после такого пропала вся тяга к вину и ощутимо прибавилось седых волос.

А Телемах спрятал чешуйку в сундучок рядом со своими главными сокровищами — деревянными игрушками, когда-то вырезанными для него отцом.

До окончания троянской войны оставалось ещё несколько долгих лет.