Палочка выбирает волшебника, волшебник выбирает ведьму (гет)

Леди Астория Гринграсс еще раз взглянула в зеркало, проверяя, ровно ли лежит на спине парадная мантия, нигде ли ткань не собирается складками и не цепляется за пояс, и надежно ли убраны волосы. Каждая прядь была поднята и закреплена чарами, которые Астория знала наизусть задолго до того, как впервые села в «Хогвартс-экспресс». В некотором смысле было жаль, что сегодня она не могла позволить себе выглядеть по-настоящему нарядно — распустить карамельные локоны по шее и плечам, дать им мягкими кольцами упасть почти до лопаток. Но такой вид следовало хранить для стен родного дома — до того дня, когда его сможет увидеть муж, и только он. Астория не была какой-нибудь распутной девицей, готовой растратить предназначенный будущему супругу дар ради столь низкой выгоды, как соблазнение.

Нет, волосы уложены безупречно, прическа собрана высоко и перевязана бирюзовой лентой. «Сойдет», — сказала она зеркалу, в последний раз проводя щеткой по волосам; выбившийся завиток послушно подпрыгнул и вернулся на место. Отражение повернулось к ней лицом.

— Ты прелестна, дорогая, — с почти материнской нежностью заметило зеркало.

— Благодарю, — ответила Астория. Манеры не переставали быть манерами только потому, что собеседник был всего лишь зачарованным предметом. Она проигнорировала смешки Луизы и Бет — двух маглорожденных соседок, которые частенько хихикали над тем, что называли ее чудачествами, будто этикет был чем-то, что прилично держать в запертом сундуке или показывать в передвижном балагане. Вместо этого Астория вновь встретилась взглядом со своим отражением и получила от него легкий одобрительный кивок. Именно сегодня ей пригодилось бы любое ободрение, откуда бы оно ни исходило. Сегодня она собиралась осмелиться на многое, и даже Рейвенкло — пусть и не столь требовательный к приличиям благовоспитанной чистокровной ведьмы, как Слизерин, — едва ли отнесется к ее поступку снисходительно, если все пойдет дурно.

Глубоко вдохнув, Астория отошла от высокого бронзового зеркала-псише и вернулась к кровати. Отдернула полог и достала палочку: восемь с четвертью дюймов, остролист, волос единорога. Когда-то она принадлежала прабабушке, а мать подарила ее Астории на десятый день рождения — в тот день, когда девочка принесла Клятву Ведьмы именем Морганы. Палочка казалась почти хрупкой: безупречно гладкий, лишенный единого сучка и изгиба стержень из настолько светлой древесины, что она выглядела белой, а по всей длине вились две переплетающиеся строки едва заметных серебряных рун. Одни обращались к самой Магии с просьбой защищать и одарять хозяйку палочки; другие обещали, что ее сила никогда не будет употреблена для осквернения тех даров, которыми Магия ее благословила.

Древесину взяли с трехлетней выдержанной ветви старейшего остролиста в Фенгрине, родовом поместье Гринграссов, срезанной накануне зимнего солнцестояния. Прадед Астории не изготавливал палочку собственноручно, заказывая ее как главное украшение приданого леди Астории Кэрроу, но проследил, чтобы работу поручили мастеру, который действительно знал свое ремесло и понимал ценность разрешения прикоснуться к дереву, столь глубоко укорененному в истории рода Гринграсс.

Астория знала — хотя вслух не сказала бы никогда, — что некоторые из наиболее невоспитанных мальчиков сочли бы столь короткую палочку признаком слабости. Разумеется, это было нелепо. Она прекрасно знала, что физический размер палочки никак не определяет ни ее возможностей, ни силы благословения Магии, дарованного ведьме. И все же ей нравилось думать, что палочка — маленькая, изящная и более чем способная постоять за себя — подходила ей так же безупречно, как правильно заказанное рождественское платье от «Твилфитт и Таттингс».

Будучи второй дочерью Дома, Астория была особенно благодарна любимым матери и отцу за то, что они доверили ей столь драгоценную семейную реликвию. Теперь палочка навсегда стала частью ее собственного наследства, чтобы когда-нибудь перейти к ее дочери. Возможно, девочке с карамельными волосами, падающими кольцами, и яркими, пронзительно-изумрудными глазами.

— Темпус.

Четверть пятого. Делать было нечего: час настал.

И куда это она так разрядилась? Кто вообще сейчас так одевается?

Астория не удостоила шепот даже взглядом. Она не позволила ни презрительной усмешке исказить лицо, ни колкой реплике сорваться с языка. Если уж на то пошло, рассудила она — хотя заставить себя поступить соответственно было куда труднее, — эти девушки заслуживали скорее жалости, нежели презрения.

Осторожно спрятав палочку, Астория вышла из спальни, оставив за спиной злые перешептывания. Общая гостиная Рейвенкло, к счастью, оказалась почти пустой: лишь трое первокурсников играли у огня во «Взрывающиеся карты» и не обратили на нее никакого внимания. Она спустилась с башни и направилась по коридорам Хогвартса к квиддичному полю, где гриффиндорская команда как раз должна была заканчивать вечернюю тренировку, пока октябрьские сумерки стремительно гасили остатки дневного света. Лишь уроки матери и собственная способность им следовать позволили ей сохранить размеренный, плавный шаг и не нестись по замку, словно Грейнджер, обнаружившая за пять минут до закрытия библиотеки, что ей срочно нужна еще одна книга.

Последнее тепло уходящего солнца почти не помогало против резкого осеннего ветра. Астория вздрогнула и только тогда сообразила наложить Согревающие чары, мысленно отругав себя за то, что не догадалась сделать это до выхода из замка. Мало было решиться испытать границы приличий — еще не хватало вести себя при этом с умственными способностями наполовину оглушенного домового эльфа!

Вот оно, поле. Башни уже поднимались над деревьями, когда она обогнула Колокольную башню. Сердце забилось чаще, и тогда Астория увидела его — всего лишь темный силуэт на фоне густо-красного неба, но она слишком долго за ним наблюдала, слишком часто видела, как он сидит высоко на метле, словно Облачный Маг из сказок ее детства, обозревающий собственные владения, чтобы не узнать осанку и линию профиля. Лорд Гарри Поттер.

Она тихо вошла на трибуны, присела на одну из длинных скамей и подняла взгляд. Гриффиндорцы то расходились, то сходились в воздухе; трое охотников двигались к кольцам почти единым существом, один загонщик пытался разрушить их рисунок, а второй сосредоточил все усилия на том, чтобы выбить из седла Гар... нет, одернула она себя. Их не представляли друг другу. Никогда. Нельзя было забывать об этом даже мысленно. Загонщик старался сбить с метлы лорда Поттера.

На миг у нее перехватило дыхание: ей показалось, что он посмотрел прямо на нее. Но, разумеется, он лишь высматривал ускользающий снитч. Даже если заметил ее, подумала Астория с тихим вздохом, наступающие сумерки вполне могли заставить его принять ее за давнюю подругу Гермиону Грейнджер — если он вообще придал ее присутствию какое-нибудь значение.

— Ладно, на сегодня хватит, — разнесся по холодному воздуху голос лорда Поттера.

Игроки почти одновременно пошли на снижение: всем явно не терпелось вернуться в тепло башни, где домовики наверняка уже приготовили свежую одежду и горячие сладкие напитки — янтарное вино или пряный тыквенный сидр.

Астория вдохнула. Сейчас или никогда. Она поднялась, крепче сжала палочку и прошептала одно заклинание.

Из кончика лениво взвился сноп розовых и оранжевых искр, поднялся футов на двадцать и растаял в воздухе.

Семь метел разом развернулись к ней.

— Эй! Тут рейвенкловка! — крикнул темноволосый мальчик с битой загонщика и ткнул в нее пальцем, словно Астория была экспонатом Ковентрийского зверинца — редким танцующим дириколем или разряженным книззлом.

Она подавила недовольство и не отвела глаз от лорда Поттера. К счастью, тот не глазел, а спокойно сидел на метле, глядя на нее с любопытством, но без невежливости.

Астория поднялась во весь рост. Пальцы легко коснулись краев мантии, и она опустилась в глубокий реверанс, удерживая взгляд чуть ниже его глаз.

— Лорд Поттер, — медленно произнесла она, изо всех сил стараясь не позволить голосу дрогнуть. — Могу ли я просить вас уделить мне несколько слов? Прошу простить, что обратилась к вам в присутствии ваших спутников, но, боюсь, наши расписания почти не оставляют иной возможности.

Он открыл рот, чтобы ответить.

— Что ты затеяла, Гринграсс? — резко бросила Джиневра. — И зачем шпионишь за нами?

Сердце Астории упало. В школе прекрасно знали, что Джиневра Уизли — Астория не собиралась переходить на простонародное уменьшительное только потому, что сама девица на нем настаивала, — была одной из ближайших наперсниц Гарри. Оставалось лишь благодарить сгущающиеся сумерки за то, что никто не видел, как вспыхнули ее щеки. Было невыносимо позволять столь низко стоящей особе, чья семья добровольно отвергла многие высшие дары Магии, обращаться с ней так, будто Астория была какой-то найденной на ступенях дома ее лорда сироткой.

— Достаточно, — отрезал лорд Поттер. — Все в раздевалки. Я подойду минут через десять.

Уизли смерила Асторию мрачным взглядом, но подчинилась вместе с остальными. Гарри лениво подлетел к трибуне, плавной спиралью спустился рядом, сошел с метлы и сел возле нее. На лице промелькнуло облегчение от возможности наконец устроиться на нормальной скамье. Какие бы чары ни накладывали на рукояти, ничто не заменяло настоящей опоры, а уж метла, забитая гоночными чарами, как «Молния», вероятно, вообще не потерпела бы даже самых слабых заклинаний комфорта.

— Не думаю, что нас когда-либо представляли друг другу, — наконец сказал он, и в голосе слышалась улыбка. — Гарри Поттер.

Астория склонила голову.

— Астория Гринграсс, лорд Поттер, — ответила она и теперь осмелилась поднять взгляд. Он нахмурился.

— Пожалуйста, зовите меня Гарри, — сказал он, явно сбитый с толку.

— Простите, — почти шепотом отозвалась она, — но я предпочла бы называть вас лордом Поттером, лорд Поттер.

— Что ж... в таком случае мне следует обращаться к вам «леди Гринграсс»? — после короткой заминки спросил он и, получив легкий кивок, продолжил: — Чем могу помочь? Это касается вашей сестры?

Астория ахнула. Что, во имя Магии, Дафна успела сделать, чтобы вызвать неудовольствие лорда Поттера?

— Нет, лорд Поттер. Хотя, если она нанесла вам оскорбление, я прошу прощения от имени семьи. Вы понимаете, сейчас непростое время для любого, кто принадлежит к Дому Слизерина, — быстро сказала она, разрываясь между необходимостью сохранить верность сестре и страхом, что миссия уже провалилась из-за очередного столкновения лорда Поттера с кем-нибудь из слизеринского окружения Дафны.

— Нет, ваша сестра и я не друзья, но я никогда не видел, чтобы она водилась с Малфоем. — Теперь он смотрел прямо на нее, и его глаза будто проникали в самую душу, заставляя ее раскрывать секреты. — Простите, Асто... то есть леди Гринграсс, — чуть смущенно поправился он. — Я позволил себе лишнее. О чем вы хотели со мной поговорить?

Если это было возможно, сердце Астории опустилось еще ниже. То, что он сперва подумал о поведении ее сестры, уже было дурным знаком, хотя сама Астория и сомневалась, что Дафна — даже окруженная нынешними плутами и шарлатанами, позорящими благородное имя Слизерина, — могла дать столь любимому Магией лорду Поттеру повод для настоящего оскорбления. Но теперь он говорил так, будто совершенно не представлял, что могло привести ее сюда. Неужели она была настолько неприметна? Настолько недостойна внимания? Неужели замахнулась на высоту, столь далекую от ее положения, что не заслуживала даже того, чтобы ее заметили? Астория горячо молилась, чтобы это было не так, даже когда привычный мир осыпался вокруг нее.

Как и всякая юная ведьма ее поколения, она выросла на историях о Гарри Поттере, Мальчике-Который-Выжил: ребенке, избранном Магией и еще в младенчестве сокрушившем Того-Кого-Нельзя-Называть — Мерзость, пожелавшую подчинить Магию и извратить ее чистоту ради собственных злых замыслов. Астория не собиралась притворяться, будто в раннем детстве не представляла лорда Поттера почти мифическим героем — благородным рыцарем, которому однажды понадобится принцесса... даже если этой принцессой могла оказаться вторая дочь древнего, но утратившего прежнее влияние Дома.

А потом, словно голодные гриндилоу, сплетники и сладкоречивые интриганы бросились рвать его образ на части. Лорд Поттер еще не успел прибыть в Хогвартс на распределение, а страницы «Ведьмополитена» и «Ежедневного пророка» уже сочились подслащенной клеветой, и такие, как Рита Скитер, щедро разливали по ним свой коварный яд. Лорд Поттер отвернулся от Магии. Лорд Поттер предпочел жить среди маглов. Лорду Поттеру нет дела до простых волшебников и ведьм, которые каждый год посылают ему подарки и добрые пожелания на день рождения, Хэллоуин и первый день мая.

Его появление в Хогвартсе на время приглушило слухи, но затем они прорвались снова, словно вода сквозь осыпавшуюся плотину, и обрушились с удвоенной силой. Лорд Поттер дружит только с маглорожденными и предателями Магии. Лорд Поттер всегда носит под мантией магловскую одежду — и к тому же дурно подобранную и изношенную, словно Хогвартс не является священным местом Магии, заслуживающим почтения и подобающего вида. Лорд Поттер не появляется ни на приемах, ни на министерских торжествах, ни на родовых собраниях, куда его неизменно приглашали.

Постепенно в детских от Годриковой Впадины до Бухты Банши рассказы о Мальчике-Который-Выжил снова уступили место сказкам Бидля Барда.

Астории было больно признавать, что и ее собственное детство не стало исключением. И хотя каждую ночь она молилась Моргане, чтобы спаситель магического мира не счел их всех недостойными, в Хогвартс она ехала, заранее готовясь к разочарованию.

И была... удивлена.

Прежде всего самим лордом Поттером, который внешне и впрямь словно подтверждал почти каждое обвинение прессы. Но куда сильнее Асторию потрясло другое: насколько слепыми оказались взрослые ведьмы и волшебники, не способные увидеть очевидное под внешней оболочкой. Лорд Поттер не отвернулся от Магии — он почти сиял ею. Любой дурак должен был понять, что он любит Магию. Неужели все забыли, складывая его истории обратно на полки, что в тот день, когда он спас их от безумия Мерзости, он остался сиротой? Что младенец, выросший у маглов, вряд ли мог сам сделать такой выбор?

Ее сердце и впрямь было разбито — только не потому, что герой оказался недостоин легенды. Оно болело при виде человека, ради которого они должны были сделать все возможное, но которого заставили ходить по коридорам школы с тем же выражением восторженного изумления, что выдавало маглорожденного среди семикурсников так же безошибочно, как раненого гиппогрифа в чайной. Ах, волшебники и ведьмы по всей Британии успокоили совесть, посылая нелепые безделушки — пачки шоколадных лягушек, драже Берти Боттс, а люди, стремившиеся вернуть утраченное положение, вроде лорда Малфоя, возможно, и нечто более дорогое. Но никто не потрудился по-настоящему позаботиться.

Будь Астория на два года старше, она могла бы сама помочь лорду Поттеру. Но к тому времени, когда Распределяющая шляпа коснулась ее головы, он уже начинал третий курс, а круг его друзей — несовершенный, без сомнения, но все же круг — успел замкнуться. В нем не осталось места для рейвенкловских девочек с волосами цвета ириски, падающими мягкими кольцами.

Однако Дом Гринграсс процветал в хорошие времена и выживал в плохие вовсе не благодаря бездействию или простодушию. Лорд Поттер был могущественным волшебником и, пусть по жестокой несправедливости оставался невежествен в делах магического мира, самой Магии он ни разу не дал повода отвернуться от него. Рано или поздно глупцы осознают ошибку и тогда завалят его медоточивыми письмами и звонкой монетой. Совы полетят одна за другой, предлагая соединить Дом Поттеров с Домом Боунс, Домом Браун или Домом Рунестоун. И — здесь Астория, если бы решилась быть честной с собой, не могла не признать толику зависти — почему бы лорду Поттеру не обратить внимание на леди Сьюзен или леди Лаванду? Обе уже вступили в полную пору девичества, обе происходили из семей, пусть и не столь древних, как ее собственная, зато заметно набравших силу после падения Мерзости.

Для второй дочери Дома, который изо всех сил возвращал расположение людей — хотя никогда не терял расположения Магии, — в его сердце могло просто не найтись места.

И потому Астория действовала с той же стремительностью и решимостью, которая в 1066 году спасла Альфреда Гринграсса, пока цвет саксонского волшебства едва ли не в буквальном смысле лишался головы. Ей потребовалось почти два года и порой приходилось прибегать к поведению, которое при недоброжелательном взгляде могли счесть не слишком подобающим юной леди. Она умоляла отца рассмотреть кандидатуру лорда Поттера и сделать предложение о помолвке от ее имени. И только к концу третьего курса он наконец уступил самому искреннему желанию младшей дочери: встретился с семейным поверенным и отправил письмо. Как оказалось — едва вовремя. Внезапно лорда Поттера вновь стали величать «Избранным», спасителем общества, от которого он никогда не отворачивался, даже когда оно само отвернулось от него.

Но вся ее предусмотрительность стоила не больше брошенного круппа на углу Лютного переулка, если лорд Поттер не просто отказал, а счел ее настолько недостойной даже рассмотрения, настолько оскорбительной саму мысль о ней, что не удостоил семью и простого ответа...

— Леди Гринграсс?

Астория вскинула голову; локоны едва заметно подпрыгнули.

Он улыбался, и в голосе звучал добрый смех.

— Вы на мгновение совсем куда-то исчезли, леди Гринграсс.

— Прошу прощения, милорд, — прошептала она. Щеки вспыхнули так, что наверняка сравнялись цветом с волосами Джиневры. Особенно мучительно было слышать, как он произносит «леди Гринграсс» — будто это всего лишь ее имя, невероятно фамильярно и при этом, вероятно, лишь из вежливого желания потакать странной девочке. В памяти всплыли маглорожденные соседки, хихикающие в ладони. Нет. Неужели и лорд Поттер настолько низок?

— Вы хотели мне что-то сказать? — мягко напомнил он.

Она кивнула и, призвав всю безрассудную храбрость, которой славился его факультет, приказала рукам перестать дрожать и посмотрела ему прямо в глаза.

— Неужели я так оскорбила вас, милорд, что вы не пожелали даже отклонить предложение моего отца? Неужели я настолько неприятна вам внешне? Прошу простить любое оскорбление, которое могла вам нанести и которое заставило вас счесть меня настолько ничтожной, что я не заслуживаю даже отказа.

Она отвернулась. Не могла вынести мысль о выражении его глаз в тот миг, когда до него дойдет, зачем она набралась смелости прийти сюда.

Тишина ревела громче стадиона. Но через мгновение — или через час — его ладонь накрыла ее руку. Большая, конечно, почти полностью скрывшая ее пальцы; шершавая. Руки воина, а не изнеженного принца вроде наследника Малфоя.

— Боюсь, это я должен просить прощения у вас, леди Гринграсс, а не вы у меня.

Она тихо покачала головой, но руку не отняла. Даже если приличия и требовали иного, хотя бы здесь, хотя бы на одну минуту Астория позволила себе это маленькое счастье — словно он держал ее за руку под звездами на балконе поместья Поттеров.

— Мне предстоит серьезный разговор с моим магическим опекуном, — голос его стал тверже, почти властным, и Астория невольно подумала, что рядом со своей пестрой компанией друзей он редко позволял себе звучать именно так. — Он желает мне добра, но его... своеобразие порой заставляет забывать о более светских тонкостях нашего мира.

— Я уверена, профессор Дамблдор желает вам только добра, — осторожно ответила она, не зная, куда повернул разговор.

На его лице появилось искреннее недоумение.

— А при чем здесь профессор Дамблдор и мое воспитание? — спросил он, одновременно удивленный и позабавленный.

Неужели он действительно не знал?

— Лорд Поттер... давно считается, что именно профессор Дамблдор взял на себя ответственность за вас после того, как...

Она умолкла. Даже сегодня, перейдя уже столько границ приличий, Астория не собиралась причинять ему боль прямым упоминанием смерти покойных лорда и леди Поттер.

К ее облегчению, он рассмеялся.

— Большая часть того, что «всем известно», оказывается неправдой, как вы, думаю, прекрасно знаете. Нет, профессор Дамблдор — именно профессор. Безусловно, он не раз присматривал за мной и помогал, но за мою жизнь за пределами замка он точно не отвечает.

Астория смотрела на него, и теперь уже ее лицо, должно быть, выражало полнейшую растерянность. Все это противоречило всему, что она когда-либо слышала. Впрочем — слишком поздно осознала она, — именно лорд Поттер лучше всех мог знать, насколько щедро окружающие растягивают правду, когда речь идет о нем.

— Разумеется, каждое лето я возвращаюсь к магловским тете и дяде, — продолжил Гарри, не замечая, какой переворот устроил в ее голове. — Но, к счастью, это несчастье длится всего две недели. Большую часть каникул я провожу у лорда Олливандера. Он взял меня в ученики и, судя по всему, решил проследить, чтобы я не окончил Хогвартс без приличного образования.

Если известие о том, что лорд Поттер вовсе не находится под опекой Дамблдора, могло поставить на колени нынешнюю политическую расстановку в Визенгамоте, то новость о том, что лорд Олливандер наконец нашел преемника — после того как его собственная семейная линия почти угасла во времена правления Мерзости, — способна была потрясти весь магический мир.

Как лорд Поттер мог рассказывать об этом так, словно речь шла о сегодняшних результатах гонок на метлах?

— Полагаю, оскорбление, которое, как вам кажется, вы мне нанесли, связано с тем, что я не ответил на вашу переписку?

Она кивнула. Гарри вздохнул и провел ладонью по растрепанным ветром волосам — резкий контраст с ее собственной прической. Астории неожиданно понравилось, насколько они различались.

— Как вы наверняка знаете, магический мир... переменчив, когда дело касается меня, — объяснил он, и на мгновение в голосе проступила давно подавляемая горечь.

— Когда я жил ребенком в магловском доме, закон совершенно разумно не позволял доставлять мне совиную почту до письма из Хогвартса. Мера вполне оправданная, учитывая, сколько проклятых писем потом пришлось обезвреживать Департаменту магического правопорядка.

Астория побледнела. Ей казалось, что даже Пожиратель смерти не опустился бы до попытки убить маленького ребенка. И тут же ей стало стыдно за собственную наивность: сам лорд Поттер был живым доказательством того, до чего способны дойти люди, с готовностью оскверняющие Магию.

— А после целой череды весьма неприятных проклятий, посыпавшихся вслед за моим участием в Турнире трех волшебников, лорд Олливандер предложил просто перенаправлять всю почту в заброшенный карьер неподалеку от Шапа, — Гарри тихо усмехнулся. — Всем известно, что вне работы лорд Олливандер ведет жизнь почти затворника, и ни ему, ни мне не пришло в голову, что среди этой почты может оказаться что-нибудь действительно важное.

Астории казалось, что сердце вот-вот вырвется из груди. Ей следовало наложить на мантию Заглушающие чары одновременно с Согревающими. Можно ли вообще звучать еще более распущенно и бесстыдно?

— Вы не получили письмо моего отца, — выдохнула она, широко раскрыв глаза.

Он покачал головой; на лице обозначилась легкая хмурость.

— Не получил. Вашего отца? — медленно повторил он, напряженно думая. — Почему ваш отец стал бы писать мне и почему вы решили, что я... ах.

Вот именно. Ах.

— Прошу, не сочтите меня столь самонадеянной, лорд Поттер, — поспешно заговорила она, не позволяя тяжелой тишине вновь опуститься между ними. — Теперь, когда вы знаете, уверена, вы обнаружите, что получили предложения от куда более достойных ведьм. Я прошу лишь, чтобы вы не думали, будто...

— Леди Гринграсс. Астория, — перебил он.

Магия ей в помощь. Когда собственное имя мягко легло на его губы, сердце перестало просто биться и, кажется, попыталось само преодолеть расстояние между ними, решив, что физическое тело хозяйки — всего лишь досадная помеха. Что бы ни случилось дальше, Астория уже знала: одного воспоминания об этой секунде однажды хватит ей для Патронуса, который пока никак не желал появляться.

Он изящным движением извлек что-то из кармана. Палочка... нет, не его палочка. По объявлениям после Взвешивания палочек Астория знала: собственная палочка Гарри, как и ее, была из остролиста, одиннадцать дюймов, сердцевина — перо феникса. Эта же несомненно была из английского дуба и, по ее оценке, имела не меньше фута в длину. Но главное — отделка. Ее собственную палочку украшали две переплетенные цепочки рун; здесь же от основания к сужающемуся кончику поднималась целая решетка колец, складывавшихся в невероятно сложный узор, который был не просто вырезан на дереве, а становился частью самой структуры палочки.

Разумеется, имелись и руны. У основания она различила переплетенные cēn и ēar — известное сочетание, которое, по преданию, защищало владельца от предательской смерти. Но по обе стороны от них вместо обычного орнамента или новых рун были вырезаны олень и лань, смотрящие друг на друга и словно естественно вырастающие из знаков, как вода стекает по склону горы. Этот узор — руны и звериные силуэты — повторялся вдоль всей палочки, пока знак lagu, необычный для палочечной работы, не переходил в силуэт большого пса.

Это была, без всякого сомнения, самая прекрасная волшебная палочка из всех, что Астория когда-либо видела.

— Как видите, мой опекун не совсем уж пренебрег моим образованием, — продолжил лорд Поттер. — Хотя признаюсь, первые тридцать попыток были даже близко не так хороши. Прошлым летом у меня было... довольно много времени на работу.

Последние слова прозвучали почти неслышно — голос наполнился такой тихой скорбью, что Астории пришлось напрячь слух.

— Но не будем об этом сейчас, — сказал он через мгновение, прежде чем она успела предложить даже самые банальные слова утешения. — Когда я только начал придавать палочке форму, я много думал о семье — и о том, как у меня ее отняли. Но по мере работы появилась и другая мысль. Надежда, что однажды у меня будет сын, который в день собственных клятв наследию Мерлина и самой Магии примет эту палочку. Сын от ведьмы, за которой я уже три года наблюдаю со все большей нежностью. Ведьмы, которая ни разу не повернулась вслед за ветром переменчивой удачи. Я напишу вашему отцу, принесу самые искренние извинения за свою ошибку и попрошу, если он сочтет возможным, отправить письмо еще раз.

Он сжал ее руку. Астория так завороженно слушала его, что почти забыла: он все еще держал ее ладонь в своей, мягко и осторожно, у нее на коленях.

Она ахнула. К этому она не готовилась. Свое сердце, свой разум она вооружила для стоического принятия катастрофы. Но не для... не для этого.

Она открыла рот — и не смогла произнести ни слова. Магия Морганы не позволяла девушке в столь нежном возрасте совершить глупость и поклясться в любви мальчику, пусть даже герою, пусть даже столь доброму и благородному джентльмену, как лорд Поттер, — пока не заключена помолвка и не произнесены положенные Клятвы Магии.

Хотелось закричать. Нет, хуже: хотелось проклясть весь Рейвенкло за то, что ее лишили возможности сказать то, что в миг высшего счастья должно было бы вырваться само. Это было неразумно, конечно, но постепенно в душе поднималась настоящая паника. Что, если он примет ее молчание за отказ? Что, если решит, будто она явилась сюда лишь успокоить собственную гордость и тщеславие и сама помолвка для нее ничего не значит?

Позднее, с холодной головой и сердцем, уже не скачущим, словно перепуганный фестрал, Астория прочтет суровое письмо отца — разумеется, он никогда не унизил бы ее публично таким вульгарным средством, как Вопиллер, хвала Магии! — и признает: поступок был совершенно безрассудным. Тем самым, за одну мысль о котором она когда-нибудь отчитает собственных детей, не говоря уже о том, чтобы самой повести себя, как наивная маглорожденная девица под действием самого пошлого любовного зелья.

Она поцеловала его.

Все бушевавшие внутри чувства Астория вложила в свою магию и в Поцелуй Девы — первый поцелуй девушки, отданный по собственной воле, единственную поблажку, которую Магия давала юным ведьмам, позволяя показать, способны ли они сохранять благоразумие во власти любви.

Астория так никогда и не смогла решить, было ли следующее ощущение действием Магии, плодом ее воображения или каким-то сплетением того и другого. Шум в ушах превратился в ангельскую симфонию, а звезды, уже рассыпавшиеся по темному небу, будто вспыхнули ярче и пустились в танец, хотя она могла поклясться, что глаза ее были закрыты. Она чувствовала магию Гарри вокруг себя — страстную, да, но одновременно защищающую и успокаивающую. Тонкая струна ее собственной магии коснулась его силы, и Астория призвала все, что носила в сердце: нежность, радость, с которой издалека наблюдала его победы, тревогу за его трудности, презрение к тем, кто его клеветал, и горечь от невозможности открыто стоять рядом. Она молила Магию позволить ему понять: через помолвку и Клятвы она желала связать себя именно с ним, а не с громким именем, не с высоким положением и не с выдуманным публикой образом, будто он был каким-нибудь ровней Гилдерою Локхарту — напыщенному повесе, встречи с которым ей, по словам сестры, посчастливилось избежать.

На мгновение Астория так растворилась в переплетении их магии, что не заметила, как Гарри поднялся и мягко увлек ее за собой. Сильные руки удержали ее с той же собственнической бережностью, что и его магия; он приблизился и ответил на поцелуй.

Глаза Астории распахнулись от потрясения.

Печать.

Она была менее значимой, лишь малым магическим благословением по сравнению с Поцелуем Девы, но все же... Лорд Поттер разделил Печать с ней.

— Простите, я не собиралась, но ведь это... — слова вырвались далеко вперед мысли. Астория глубоко вдохнула и попыталась успокоиться настолько, насколько вообще было возможно после всего случившегося этим вечером.

— Вы отдали мне свою Печать, — наконец произнесла она. Даже теперь она ощущала след его магии вокруг себя, словно невидимую защиту. И голос ее, несомненно, принадлежал благородной чистокровной леди, знающей собственную цену, а вовсе не бесприданнице, которой подарили блестящую безделушку.

— Да, — сухо ответил он, хотя глаза смеялись. — А вы отдали мне свой Поцелуй Девы.

— Я бы не отдала его никому другому, — быстро, сбивчиво и совершенно искренне сказала она. — Но я думала... то есть Чжоу и Джиневра...

— Чанг и Уизли — мои друзья, — перебил он. — И хотя признаюсь, временами я думал... о чем-то большем, никогда ничего подобного между нами не было.

Помоги ей Магия — Астория не упала в обморок.

— Мне нужно переодеться, — он указал на квиддичную форму. — Но, может быть, сегодня вечером вы присоединитесь ко мне за гриффиндорским столом? Вас примут хорошо.

Астория чуть улыбнулась и склонила голову.

— Для меня это будет честью, лорд Поттер.

Он рассмеялся, снова садясь на метлу.

— Неужели теперь вы все-таки не можете называть меня Гарри?

— Нет, лорд Поттер, — певуче ответила она, когда он поднялся в воздух.

— Но скоро, — тихо добавила Астория, повернулась к замку и почти вприпрыжку направилась обратно, к его теплому свету.