Дом, которого больше нет (джен)

Когда я впервые переступил порог крепости, мне дали чашу. Я выпил её содержимое и уснул. Это был странный сон. Глубокий, долгий, невероятно настоящий. Я совершенно перестал чувствовать своё тело. Не было ни тяжести доспехов, ни затёкших мышц, ни неудобства от долгого лежания. Ничего. Я даже не мог сказать, сколько времени прошло с тех пор, как я закрыл глаза. Но я остро чувствовал, что сплю уже очень, очень долго.

И всё это время я жил.

Я жил рядом с Сангвинием.

Не так, как живут люди, читая хроники или слушая рассказы очевидцев. Я не наблюдал за ним со стороны. Я был рядом. Я видел его лицо, слышал голос, чувствовал его настроение. Я знал его не как примарха, не как легендарного полководца и не как святого, чьё имя произносили с благоговением.

Я знал его как своего.

Я чувствовал его душевную теплоту, его любовь к братьям, его печаль, которую он не всегда показывал окружающим. Я видел, как он улыбался, как говорил, как смотрел на тех, кто был ему дорог. И с каждым мгновением во мне крепло чувство, для которого у меня не было подходящих слов.

Это было возвращение домой.

Не в место, где я родился. Не туда, где когда-то прошло моё детство. Всё это теперь казалось далёким, незначительным, почти чужим. Я нашёл нечто гораздо большее. Я нашёл того, рядом с кем всё в мире становилось на свои места.

Всё, что я любил прежде, поблекло. Прежние привязанности, знакомые лица, воспоминания о жизни до посвящения — всё это не исчезло, но словно отступило куда-то далеко. Я не перестал помнить их. Просто впервые понял, что значит принадлежать кому-то всем существом. Я был дома.

А потом я увидел его смерть.

Я не знаю, можно ли описать словами то, что произошло со мной в тот момент. Я помню напряжение, страх, отчаянную надежду на то, что ещё что-то можно исправить. Я помню, как пытался осмыслить происходящее, как отказывался принимать очевидное.

И затем всё оборвалось.

Я открыл глаза.

Надо мной стоял человек в белой броне. Он что-то говорил, кажется, слегка тряс меня за плечи. Я видел его лицо, но не мог понять ни слов, ни смысла происходящего. Видение ещё удерживало меня, и мне казалось, что я просто проснулся не вовремя, что сейчас всё закончится и я вернусь обратно.

Но туман постепенно рассеивался.

Я увидел незнакомое помещение. Почувствовал собственное тело. Услышал чужие голоса. И начал понимать.

Сангвиния больше нет.

Он погиб.

Давно погиб.

Десять тысяч лет назад.

Я не знаю, сколько времени прошло, прежде чем эти слова обрели для меня настоящий смысл. Наверное, я долго смотрел на человека в белом, пытаясь найти в его лице хоть что-нибудь, что позволило бы мне усомниться в услышанном.

Ошибка. Недоразумение. Неправильно понятые слова.

Что угодно.

Я ведь видел его смерть. Я знал, что произошло. А значит, я должен был что-то сделать. Должен был добраться до него, предупредить, помочь, изменить ход событий. Я не мог просто принять это. Не мог согласиться с тем, что всё уже закончилось.

Но человек в белой броне не отводил взгляда.

И постепенно до меня дошло самое страшное.

Я опоздал.

Не на день, не на год, не на столетие. Я опоздал настолько, что само понятие времени потеряло смысл. Между мной и Сангвинием лежала целая эпоха, которой я не знал. Все те события, в которых я мог бы участвовать, все решения, которые мог бы попытаться изменить, все слова, которые мог бы сказать ему, — всё это осталось в недоступном прошлом.

Его больше не было.

И никто не мог мне его вернуть.

Я помню, как спросил:

— А как же жить теперь?

Человек в белой броне не ответил сразу. Потом начал объяснять мне, что я должен делать. Говорил об ордене, о братьях, о долге, о защите Империума. Он говорил спокойно, без лишних слов, словно заранее знал, что именно мне необходимо услышать.

Возможно, он действительно знал.

Я встал, надел красную броню и отправился сражаться.

Позже я понял, что кровь, которую нам приходится пить, — это мелочь.

Да, она меняет тебя. Да, она оставляет свой след. Есть вещи, о которых не принято говорить вслух даже среди братьев. Но всё это можно вынести. К этому можно привыкнуть. Можно научиться контролировать себя, следить за собственными реакциями, держать разум ясным даже тогда, когда тело требует совершенно другого.

К сражениям привыкаешь ещё быстрее.

Бой — простая вещь. У него есть начало, есть противник, есть задача. Ты знаешь, что должен делать, и делаешь это. Иногда ты побеждаешь. Иногда погибают братья. Иногда погибают враги. Потом ты возвращаешься, обслуживаешь оружие, готовишься к следующему заданию.

Война становится работой.

Но ничто не могло подготовить меня к тому, что я обнаружил внутри себя.

Я не чувствовал себя дома.

Я выполнял приказы, сражался, защищал тех, кого должен был защищать. Я видел, как растёт орден, как приходят новые братья, как меняются поколения. Я учился жить в этом мире, и со стороны, наверное, ничем не отличался от остальных.

Но где-то глубоко внутри я продолжал ждать.

Я ждал, что однажды всё изменится. Что я найду способ вернуться. Что смогу исправить произошедшее. Что мне удастся добраться до того самого момента, когда всё пошло не так, и сделать хоть что-нибудь.

Я понимал, что это невозможно. По крайней мере, так говорила логика.

Но надежда не подчинялась логике.

Она жила где-то глубже, чем мысли, глубже, чем слова, глубже, чем способность объяснить самому себе, почему я продолжаю цепляться за невозможное.

И пока она жила, я мог продолжать.

Человек в белой броне это понимал.

Он вообще многое понимал. Не всегда объяснял, не всегда пытался утешить. Иногда просто подходил, смотрел на меня и говорил:

— Держи видение. Не пускай его в себя. Не уходи в него.

Поначалу эти слова помогали. Я действительно учился удерживать себя. Учился не позволять воспоминаниям затапливать разум, не терять связь с настоящим, не путать то, что переживал во сне, с тем, что происходило вокруг.

Постепенно это стало привычкой.

Я научился возвращаться к текущим делам, переключать внимание, принимать решения. Научился жить с тем, что прошлое постоянно находится где-то рядом, за тонкой границей сознания.

Иногда мне даже казалось, что я справился.

Но это было не так.

Я просто научился не показывать, насколько сильно мне больно.

Я не знаю, сколько лет прожил тот человек в белой броне к моменту нашего знакомства. Он был старше меня, опытнее, и в нём чувствовалась какая-то особая основательность. Он не производил впечатления человека, которому нужно доказывать свою силу. Ему не требовалось повышать голос, чтобы его слушали, и не требовалось угрожать, чтобы ему подчинялись.

Он был суров. Порой жесток. Но я никогда не сомневался в том, что могу прийти к нему за советом.

Он всегда находил нужные слова.

Иногда мне казалось, что он знает о моём состоянии больше, чем я сам. Он замечал, когда я становился слишком молчаливым, когда начинал задерживать взгляд на пустом месте, когда воспоминания занимали слишком много места в моём сознании. Он не устраивал допросов, не требовал объяснений. Просто появлялся рядом.

— Держи видение, — говорил он.

И я держал.

Ради него. Ради братьев. Ради тех, кто ещё был жив и нуждался во мне.

Проходили десятилетия.

Я сражался в таких переделках, из которых не возвращались целые подразделения. Иногда казалось, что сама судьба пытается избавиться от меня, но каждый раз я выживал. Более того, я побеждал. Моё тело оставалось сильным, реакция не замедлялась, навыки совершенствовались. Я мог продолжать службу ещё сотни лет.

И, наверное, именно поэтому никто не замечал, насколько сильно я устал.

Я не слабел. Не терял способности принимать решения. Не уклонялся от опасности. Если требовалось идти туда, откуда другие не возвращались, я шёл.

Но с каждым веком мне становилось всё труднее отвечать на один простой вопрос: зачем?

Не зачем сражаться. Здесь всё было ясно.

Не зачем защищать братьев. Я любил их и не хотел, чтобы они погибали.

Я не понимал, зачем мне самому оставаться здесь.

Я всё чаще ловил себя на мысли, что воспринимаю происходящее как затянувшуюся командировку. Как временное поручение, которое необходимо выполнить прежде, чем я смогу вернуться к настоящей жизни.

Я не знал, как долго это продлится. Не знал, что должно произойти, чтобы всё закончилось. Но продолжал ждать.

Потому что иначе мне пришлось бы признать: никакого возвращения не будет.

Самое странное в долгой жизни — то, что тело и разум стареют по-разному.

Моё тело оставалось почти таким же, каким было столетия назад. Оно выдерживало нагрузки, которые уничтожили бы обычного человека. Оно восстанавливалось после ран, переносило лишения, позволяло мне продолжать сражаться.

Но память становилась всё тяжелее.

Слишком много событий. Слишком много лиц. Слишком много погибших братьев, слишком много пережитых сражений, слишком много лет, которые я вынужден был удерживать в сознании.

Воспоминания не исчезали. Они накапливались.

Я помнил людей, которых давно не было в живых. Помнил разговоры, лица, последние слова. Иногда мне казалось, что в моей голове больше места не осталось ни для чего нового. Любое событие неизбежно связывалось с десятками других, и за каждым воспоминанием тянулась цепочка следующих.

Я всё чаще возвращался к видению.

Не потому, что терял контроль. Напротив, я научился контролировать его настолько хорошо, что почти не испытывал трудностей. Я мог удерживать воспоминания на расстоянии, мог не позволять им вмешиваться в текущую жизнь.

Но однажды я заметил, что всё чаще задаю себе вопрос:

А что, если отпустить?

Сначала эта мысль казалась опасной. Я отгонял её, не позволяя себе задерживаться на ней. Потом она стала возвращаться. Иногда во время отдыха, иногда после боя, иногда в те редкие минуты, когда я оставался один.

Что, если перестать удерживать себя здесь?

Что, если позволить воспоминаниям вернуться целиком?

Я ведь знал, что там.

Там был Сангвиний.

Там был Отец.

Там всё было правильно.

А здесь… Здесь были война, долг, бесконечная смена поколений, гибель братьев и необходимость снова и снова убеждать себя, что всё это имеет смысл.

Я продолжал служить. Продолжал побеждать. Продолжал делать то, что должен был.

Но настоящее становилось всё более блеклым, а прошлое — всё более живым.

Человек в белой броне заметил перемену.

Он стал чаще бывать рядом, чаще спрашивать, как я себя чувствую, чаще повторять свои наставления.

— Держись.

Я держался.

— Не уходи в видение.

Я не уходил.

— Ты нужен нам.

Я знал.

И именно это делало всё таким трудным.

Потому что я не хотел бросать братьев. Не хотел причинять им боль. Не хотел становиться причиной новых потерь. Я знал, что они нуждаются во мне, и не мог просто забыть об этом.

Но с каждым годом мне всё труднее было удерживать не само видение.

Мне всё труднее было удерживать мысль, что настоящая жизнь находится здесь.

Я не сломался.

Это важно понимать.

Я не потерял рассудок. Не впал в безумие. Не утратил контроль над собой. Я по-прежнему мог выполнять приказы, сражаться и принимать решения. Если бы кто-нибудь спросил, способен ли я продолжать службу, я ответил бы утвердительно.

Я действительно был способен.

Но однажды я понял, что больше не хочу.

Не хочу ещё одного столетия. Не хочу ещё одного похода. Не хочу снова возвращаться после боя, снимать броню и обнаруживать, что ничего не изменилось.

Я устал быть вдали от дома.

Устал от ощущения, что моя настоящая жизнь осталась позади.

Устал быть сиротой.

И в один из дней я отпустил.

Не было крика. Не было приступа ярости. Не было внезапного помешательства. Я не потерял контроль над собой.

Я просто перестал удерживать себя.

Это было похоже на то, как сбрасывают с плеч невероятно тяжёлую ношу, которую несли так долго, что уже перестали замечать её вес.

И в тот же миг я оказался там.

На том самом корабле.

Я чувствовал себя так, словно вернулся после долгого отсутствия. Всё вокруг было знакомым, правильным, настоящим. Я знал, кто я, где нахожусь и что должен делать. Мне больше не требовалось убеждать себя в том, что моя жизнь имеет смысл.

Я снова был рядом с Сангвинием.

И я знал, что он погибнет.

Я знал, что произойдёт дальше. Знал, чем закончится эта история. Но теперь это знание не казалось мне невыносимым. Я находился там, где должен был находиться. Я мог действовать, мог сражаться, мог быть рядом с теми, кого любил.

Всё, что я делал, снова обрело смысл.

А потом я погиб.

Естественно погиб.

Наверное, со стороны это выглядело как обычная смерть космодесантника.

Ещё один воин Кровавых Ангелов пал в бою, исполнив свой долг. Возможно, он уничтожил врага, который иначе погубил бы десятки его братьев. Возможно, его поступок спас целое подразделение. Его имя внесли в летописи, а броню передали тем, кто должен был продолжить его службу.

Для ордена он был героем.

Для своих братьев — павшим товарищем.

Но один человек в белой броне знал, что произошло на самом деле.

Он знал, сколько столетий этот воин удерживал себя здесь. Знал, как старательно тот исполнял долг, как заботился о братьях, как возвращался из боёв, в которых не должен был выжить. Знал, что тот не был трусом и никогда не боялся смерти.

И знал, чего ему стоило остаться.

Возможно, он вспоминал их разговоры. Возможно, пытался найти момент, когда всё могло пойти иначе. Возможно, задавался вопросом, не пропустил ли чего-нибудь, не сказал ли когда-то не тех слов, не слишком ли долго полагался на собственные наставления.

Но ответа не было.

Он сделал всё, что умел.

И всё равно не смог удержать брата.

На следующий день в крепость привели нового посвящённого.

Ему дали чашу.

И когда тот открыл глаза, над ним стоял человек в белой броне.

Человек, который уже знал, что ему предстоит услышать.

Он не стал торопиться с объяснениями. Не начал говорить о долге, об ордене или о необходимости сражаться.

Он просто остался рядом.

Потому что знал: сейчас перед ним не воин, которому нужно поставить задачу.

Перед ним тот, кто только что потерял отца.

И никакая сила космодесантника не поможет ему пережить этот момент.

Поэтому человек в белой броне дождался, пока посвящённый наконец посмотрит на него.

И услышал вопрос, который слышал уже много раз:

— А как же жить теперь?

Он помолчал.

А потом ответил.

— Сейчас мы с тобой поговорим, брат.

И остался рядом.