Испокон веков (джен)

Когда розга последний раз коснулась тела Генри, он уже с трудом понимал, что происходит. Сознание балансировало на грани между реальностью и тяжёлым, глубоким сном, в котором больше не было ни боли, ни мрачного, но мстительно-довольного лица капитана, ни этой боли, прожигающей кожу насквозь. Сквозь пелену жара юноша чувствовал, как кто-то взял его лицо в ладони — почти бережно, если бы Генри не помнил, что находится на корабле, где он — всего лишь мичман, вынужденный подчиняться приказам. И принимать наказания, даже если все приказы были выполнены безупречно.

— Мне продолжать? — осторожно уточнил матрос с розгой в руке. В его голосе слышалась горечь: старый Том хорошо относился к молодому мичману, и ему совсем не хотелось участвовать в происходящем. «Но участвовал», — мелькнуло в голове у Генри перед тем, как волна боли захлестнула его, увлекая за собой на чёрное дно.

— Это прямой вопрос, — прозвенел над головой юноши дрожащий от гнева голос Горацио Хорнблауэра. — Мистера Уэлларда только что забили до бесчувствия. Продолжать?

Сквозь пелену тумана Генри видел, как бесстрастное лицо капитана дрогнуло, и в нём впервые промелькнуло нечто похожее — нет, не на жалость — на стыд.

— Наказание окончено, — бросил он, торопливо отворачиваясь от Уэлларда. Том отступил и, кряхтя, попытался поднять Генри на ноги.

— Эй, парень... — пробормотал он, с трудом удерживая молодого мичмана, мешком повисшего в его руках. — Ты чего... Давай, приходи в себя. Ничего, ты же моряк? Моряк. Надо быть готовым и не к такому...

— Оставьте его, — холодно велел Горацио. Его голос был полон негодования, но Генри, то проваливаясь в жаркое марево, похожее на горячку, то выныривая из него, чётко помнил одно: Хорнблауэр, которому он всегда был так верен, даже не попытался вступиться за него. Только циничная поддержка, равнодушные слова — «это дисциплина»... В сердце клокотала обида, но Генри уже знал, что не станет показывать её, когда придёт в себя. Что он ни словом, ни делом не подаст вида, что почувствовал себя преданным. Только, возможно, где-то в глубине души он перестанет думать о Горацио как о своём друге... Но это всё позже. Позже. Сейчас надо было просто пережить боль.

— Держись, — велел Хорнблауэр, подхватывая мичмана на руки. Его лицо побелело от напряжения — или от чего-то другого, в чём он сам не хотел себе признаться. Пока он нёс Генри в лазарет, он прижимал юношу к себе чуть крепче, чем следовало, но тот уже не чувствовал этого и не понимал.

Лекарь в лазарете бегло осмотрел мичмана.

— Дело скверное, — пожал он плечами, когда Генри, уже пришедший в себя, поднялся со скамьи, опираясь на предложенную Горацио руку. — Но мальчишек били испокон веков, и грешно что-либо менять в этом порядке.

Хорнблауэр крепко обнял за плечи Генри, который по-прежнему с трудом стоял на ногах.

— Я не думаю, что в избиении до полусмерти есть хоть какой-то толк, — огрызнулся он.

«А в избиении не до полусмерти, значит, толк есть?» — мысленно спросил его Генри. Он ненавидел себя за то, что не может даже стоять без помощи этого человека, который назвал несправедливую экзекуцию дисциплиной. Который стоял и смотрел, пока его били. Который считал удары.

— Как ты, Генри? — спросил Горацио, когда они вышли из лазарета. Он говорил тихо, как мать говорит с большим ребёнком, и этот голос приглашал к откровенности, но Генри только сдержанно ответил:

— Спасибо, сэр, я в порядке.

И Хорнблауэр вздрогнул, как будто ударили его самого.

Ночью, когда Генри наконец удалось уснуть, дверь в его каюту тихо скрипнула.

— Мистер Уэллард? — с волнением спросил голос, который Генри привык слышать отстранённым и сдержанным. — Вы не спите?

Генри промолчал. Ему хотелось, чтобы Горацио ушёл. Чтобы Хорнблауэр решил, что он спит, и наконец оставил его в покое со своим неуместным беспокойством. Что сделано, то сделано, справедливо это или нет. В конце концов, он мужчина. Он вытерпит.

— Генри, — прошептал Горацио, продвигая стул к кровати и садясь рядом. — Ты... ты потерял сознание от боли.

— Я помню, — прохрипел Генри, не поворачиваясь к Хорнблауэру. Краем глаза он видел, как Горацио опустил голову и дотронулся пальцами до лба.

— Генри, — снова позвал он. — Ты понимаешь, что я не мог по-другому?

Генри молчал. Боль до сих пор горела в теле, не давая ему сомкнуть глаз, и требование понимания казалось ему особенно странным.

— Я понимаю, — прошептал он, облизнув пересохшие губы. — Вы были правы, сэр.

— Нет, ты не понимаешь! — воскликнул Горацио. Он вскочил со стула и принялся ходить по каюте. Генри следил за его быстрыми, повторяющимися движениями: из угла в угол, из угла в угол, как маятник. Наконец Хорнблауэр остановился и, снова опустившись на стул у кровати, положил ладонь Генри на голову.

— Прости меня, — прошептал он, отворачиваясь.

Генри вздрогнул. Он приподнял голову, и Хорнблауэр, на этот раз глядя ему в глаза, отчётливо произнёс:

— Прости меня.

Его голос не слушался, и было видно, что признание вины причиняет ему больше боли, чем любая порка. И эта искренность — не боль — на мгновение заставила лёд в груди молодого мичмана тронуться. Но тот произнёс в ответ только:

— Да что вы, сэр. Вы не сделали мне ничего плохого.

Горацио засмеялся: надрывно, болезненно, и что-то подсказало Генри: лучше не играть с ним в послушного подчинённого.

— Вступись вы за меня, вам досталось бы хуже, чем мне, — произнёс он, с трудом садясь на кровати. — Капитан Сойер... Он придумал бы вам гадость похуже изнурительной вахты. Но, мистер Хорнблауэр...

— Просто Горацио.

— Но ми... Горацио, если бы вы не говорили так, будто это действительно просто дисциплина... Будто я заслужил это...

— Генри, — прошептал Хорнблауэр и, придвинувшись ближе, осторожно обнял юношу за плечи. — Ты единственный человек здесь, которому я могу доверять. И, поверь мне...

— Поверить вам? — уточнил Генри, и его губы за вечер впервые тронула горькая улыбка. Горацио серьёзно кивнул.

— Поверь мне, — прошептал он, гладя Генри по голове, как если бы тот был его сыном или младшим братом. — Просто поверь... Никогда больше я не останусь в стороне, если кто-то будет несправедлив к тебе.

— Я тоже, сэр, — произнёс Генри, и, когда Горацио с удивлением посмотрел на него, юноша пояснил, и теперь в его улыбке была уже не горечь, а гордость:

— Вы, как и лекарь, можете считать меня мальчишкой, Горацио. И это так. Но, если вам понадобится моя помощь или поддержка, вы увидите, что это не так уж мало.

— Уже вижу, — прошептал Горацио, продолжая машинально обнимать Генри, как будто это могло отменить то, что произошло несколько часов назад.