Веточка вербы (гет)

Она никогда ничего не просила в награду к любви той, что всегда ты давал: ни веток пурпурной сирени, ни пышных, цветущих радугой роз, ни белоснежных тёплых ромашек, чья белизна и игривость на солнце всегда тебе говорили: Она. Лишь она в твоём сердце навеки.

Она не просила. Зачем ей эти глупые знаки внимания? И всё же ты знал — то лишь лукавство. Она едва ли когда-то признает те мелкие слабости, что проявляет только рядом с тобой, но так даже лучше — с тобой она, пусть и не веря себе на все сто, готова быть максимально открытой.

Она взглядом своих серебряных глаз смеряет тебя будто призрачным хладом. Будто февральской стужей промозглой, но ты всегда видел в них океан. Там жизнь, там тепло, там твоя суть бытия, и в их серебряной дымке ты готов раствориться, пойти добровольцем, как камень тяжёлый, на бездонное дно.

— И что это, Поттер? — чуть смеясь спросила она.

— Это верба, — шепчет он нежно и трепетно, уводя прядь её волос цвета пшеничного пепла за милые горячие ушки.

— Глупости ты говоришь. Мне это зачем?

Она любила строить из себя недотрогу. Любила ворчать, что ей не нужно от него ничего, а он в это не верил — каждый, кто любит, хотел бы какой-то подарок: пусть крошку, пусть самую малость, пусть мелочь дешёвую, но она была уж слишком горда, чтобы признавать в себе слабость к его знакам внимания.

— Зачем? — губы его озаряет улыбка, а пальцы сжимают веточку ивы с пушистыми шапками на её тонкой коре. — Потому что хочу.

Она смотрела на ветку в его сильной руке. Он сжимал её будто полную магии палочку.

«Что он скажет сейчас?»

Агуаменти — и твоё лицо, будто жидкая магма, обольют струи воды?

Ступефай — и его милый жест приведёт тебя в ступор?

Обливэйт — и ты едва ли вспомнишь тот миг, когда Гарри подарил тебе пушистую веточку ивы?

— Я буду выглядеть глупо.

Он знал: то лишь мгновение притворства. Ты могла сколь угодно говорить, что тебе от него нужны только чувства, но подобные знаки внимания всегда обнажали твоё нежное сердце.

— Эту глупость могу видеть лишь я.

И сердце пропустило удар. Удар за ударом биение тонуло в дымке заката, пока пушистые шапочки вербы не принялись щекотать сквозь непослушные пряди нежную кожу твою.

— Видеть он может… И не стыдно тебе?

Ты вся заливаешься краской и цветёшь от заботы его, будто нежная роза. В сторону ты увела все шипы — его порезать нельзя, ведь он так добр, так нежен, так мил. Твой маленький лучик надежды и тёплого света в холодных и мрачных стенах. И не вспомнишь ты, за что когда-то злобой лютой его обжигала, за что шутила над ним и бросала брезгливое:

— Потти, — бурчишь ты и прячешь горящие щёки под зеленью шарфа.

— Малфи, — ответ его рассыпается солнечным светом, чьи тонкие пальчики поднимают уголки губ твоих.

Лишь он и больше никто не имеет права тебя так называть.

— И не стыдно тебе?

— Мне? Ничуть!

В его руке быстрым шелестом пробегают страницы и вздымается ввысь переплёт. Ваши лица прячет в великой тени история, и немым свидетелем будет она того жеста, что всегда был тебе мил и приятен: мягкая ткань шарфа сползает вниз с щёк перегретых, губы твои бьёт мелкая дрожь, пальцы, сами, будто инстинкту покорные, касаются едва его кожи колючей. Он наклоняется ближе, ведь знает, что будет сейчас.

Сперва лишь чуть-чуть, будто пробуя вредного Потти на вкус. Призрачный след творожной запеканки на завтрак, чая цейлонского лёгкий букет, липкость варенья и дыхания предвкушения полного жар.

«И за что его ненавидеть?» — немой вопрос вновь и вновь обжигает мысли твои. Те глупые чувства, что родились из детской обиды, остались давно позади — теперь же в них место весне и полным сладкой надежды мечтам, любви и той тёплой жизни, к которой тянутся все те цветы, что тебе не нужны, — одной веточки ивы хватило, чтобы сбить с тебя притворную спесь.

Теперь одним только верхом слегка тёплых губ. Тело дрожит чуть заметно — вот-вот наступит сладостный миг. Глаза ты прикрыла, надеясь на то, что и этот раз будет лучше, чем тот первый, небрежный и рваный, почти мимолётный, — будто кто-то тогда у них за спиною стоял.

Теперь уже полностью твой поцелуй накрывает его шершавые губы. Он такой глупый, такой дурачок — всегда их грызёт, и тебе хочется смазать их перцем, чтоб знал: грызть его губы — лишь твоя привилегия.

— Эй! — возмущается он, не сразу поняв, что ты снова его укусила.

— Сам виноват, — кратко бросает она и снова касается губ, что всегда тепло ей дарили.

Ей не нужны ни ослепительно белоснежные лилии, ни полные строгой красоты тюльпаны, ни те милые ромашки, что он постоянно где-то находит и дарит. А может, он вдруг познал все тонкости трансфигурации и одни цветы, лишь палочки взмахом, на другие меняет?

— Дурак… дурак ты мой, Гарри Поттер.

Он кивал. Потому что дурак. Дурак Гарри Поттер. Мальчик, что когда-то бесил её до самых сердечных глубин. Да ты и сейчас её бесишь, но по причинам иным…