Новая империя (джен)

Темный переулок современного Петербурга встретил Николая и Алексея непривычным гулом далеких моторов и резким запахом асфальта. Цесаревич, всё ещё дрожащий от пережитого ужаса в подвале, прижался к отцу, пытаясь осознать, почему стены вокруг них больше не давят, а воздух кажется странно чистым, хоть и пропитанным гарью.

Внезапно тишину переулка нарушили грубые выкрики и глухие удары. Алексей вздрогнул и посмотрел вперед: в тени кирпичных стен группа высоких молодых людей в странной, слишком свободной одежде окружила маленького мальчика. Двенадцатилетний Владик, сбитый с ног, пытался закрыться руками, а его круглые очки отлетели в сторону, заскользив по грязному бетону.

— Прекратите сейчас же! — голос Николая прозвучал властно, перекрывая смех студентов. Император, несмотря на смятение, инстинктивно шагнул вперед, заслоняя собой сына.

Алексей, увидев испуганные глаза мальчика, забыл о собственном страхе. Он рванулся из-за спины отца, подходя к Владику. Его сердце забилось быстрее от сочувствия.

— Ты в порядке? Пожалуйста, не бойся, мы поможем! — воскликнул цесаревич, протягивая руку, чтобы помочь мальчику подняться. Его взгляд был полон искренней доброты и тревоги, в то время как отец уже стоял напротив нападавших, требуя объяснений этому варварству.

Главарь компании, парень с вызывающим взглядом и в безразмерном худи, презрительно хмыкнул, окинув взглядом Николая и Алексея. Его забавила эта странная одежда, напоминающая театральный костюм, и эта наивная, почти книжная вежливость. Он сделал шаг вперед, почти вплотную к императору, и сплюнул на землю.

— Слышь, вы чё, из цирка сбежали или в косплей заигрались? — пробасил он, размахивая руками. — Валите отсюда, пока я вам ваши шмотки в одно место не засунул. Чего тут вырядились, деды? Пошли нафиг, пока я добрый, а то сейчас в один клик вас в полицию закинем или просто в асфальт закатаем.

Алексей в недоумении моргнул, глядя на нападавшего. Слова казались ему каким-то нелепым набором звуков, почти чужим языком, хотя корни слов были узнаваемы. Он крепче сжал руку Владика, чувствуя, как тот дрожит. Цесаревича возмутило не столько содержание, сколько сама форма обращения — такая запредельная грубость в адрес совершенно незнакомых людей казалась ему чем-то немыслимым.

Николай же остался непоколебим. Его лицо окаменело, а взгляд стал стальным. Он не понимал половины этих слов, но тон был предельно ясен. Император медленно перевел взгляд с главаря на избитого мальчика, который сжался у ног Алексея.

— Ваше поведение недопустимо, — холодно отчеканил Николай, и в его голосе прозвучала та самая властность, которая заставляла умолкнуть целые залы. — Убирайтесь с глаз моих, пока я не решил, что вы нуждаетесь в более суровом уроке воспитания.

Николай, не раздумывая, перехватил руку главаря, которая уже заносилась для очередного выпада, и с неожиданной силой сжал её в стальном захвате. Император не был бойцом, но в этот момент в нём проснулся инстинкт защитника, который не позволял оставить ребёнка на растерзание этой уличной своре. Главарь от неожиданности охнул, его самоуверенная ухмылка мгновенно сменилась выражением недоумения и боли.

— Довольно, — отрезал Николай, и этот короткий приказ прозвучал как приговор. — Ваша жестокость переходит все границы.

Пока нападавшие пребывали в шоке от того, что их «жертва» дала такой жесткий отпор, Алексей быстро опустился на колени перед Владиком. Он осторожно поднял с грязного асфальта круглые очки мальчика и, аккуратно сдув с них пыль, протянул их владельцу. Цесаревич заметил, как дрожат пальцы двенадцатилетнего сироты, и его собственное сердце сжалось от нежности и жалости.

— Всё закончилось, теперь ты в безопасности, — тихо прошептал Алексей, стараясь говорить максимально ласково. — Посмотри на меня. Мы не оставим тебя здесь.

Он помог Владику подняться, поддерживая его за плечо. Мальчик, который привык ждать от мира лишь ударов, с недоверием посмотрел в открытое и доброе лицо тринадцатилетнего юноши. В этом взгляде Алексея не было ни капли брезгливости или высокомерия — только искреннее желание помочь.

Главарь, вырвав руку, что-то злобно прошипел своим приятелям

Внезапно Владик, который до этого момента лишь сжимался от страха, тихо, но отчетливо заговорил, обращаясь к своим мучителям. Его голос дрожал, но в нем слышалась какая-то обреченная решимость.

— Серый, хорош уже, завязывай! — выдохнул мальчик, глядя на главаря. — Тихо я сказал, отвалите от них. Они вообще не вдупляют, чё тут происходит, они не при делах, реально. Слышь, бабки я тебе верну, чесслово, только отъебитесь от них и свалите нахрен.

Главарь, которого назвали Серым, замер, недовольно косясь на Владика. Он несколько секунд смотрел на него, словно обдумывая, стоит ли принимать этот «переговоры», а затем с презрением сплюнул.

— Слышь, ты, задрот, ты мне тут условия не ставь, — огрызнулся Серый, но руку всё же убрал. — Ладно, проехали. Только из-за этих фриков в костюмах всё затянулось. Погнали отсюда, пацаны, а то реально какой-нибудь патруль прилетит, и будем мы в отделе торчать из-за этого нищего.

Шпана, недовольно ворча и перекидываясь колкостями, начала медленно отступать вглубь переулка. Они бросали косые, насмешливые взгляды на Николая и Алексея, но больше не пытались нападать.

Алексей, который всё это время внимательно слушал, с огромным удивлением посмотрел на Владика. Он не понял и половины слов — «вдупляют», «бабки», «отъебитесь» звучали для него как какой-то нелепый шифр, — но он почувствовал, что этот маленький, избитый мальчик только что фактически пожертвовал чем-то, чтобы защитить их.

— Ты... ты защитил нас? — прошептал цесаревич, глядя на Владика с еще большим восхищением и сочувствием. — Но почему ты так с ними разговариваешь? Кто этот Серый?

Николай, всё ещё напряженный, медленно расслабил плечи, но не сводил глаз с уходящих подростков, чувствуя глубокое отвращение к тому, в какой жестокий мир они попали.

Владик лишь тяжело вздохнул, поправляя на переносице свои круглые очки, которые всё ещё немного перекосились. Он посмотрел на Алексея своим скромным, застенчивым взглядом, в котором читалась привычка к одиночеству и постоянному ожиданию беды. Мальчик не знал, как объяснить этим странным людям, что в его мире такие вещи — обыденность, и что «бабки» означают деньги, которые он теперь должен добыть каким-то образом.

— Это просто... такие люди, — тихо ответил Владик, отводя глаза в сторону. — Они всегда так. Я просто не хотел, чтобы вы пострадали из-за меня. Вы же совсем не отсюда, да?

Алексей, тронутый этой самоотверженностью, невольно придвинулся ближе, словно стараясь своим теплом согреть замерзшего сироту. Он почувствовал странное родство с этим ребенком: оба они сейчас были совершенно чужими в этом холодном, шумном городе, окруженном бетонными джунглями. Цесаревич осторожно коснулся плеча Владика, проверяя, нет ли у того серьезных травм.

Николай, наблюдая за этой сценой, ощутил, как в груди разливается тяжелое чувство ответственности. Он видел, что мальчик изможден, а его одежда износилась до предела. Взгляд императора смягчился; он больше не видел перед собой просто случайного прохожего, он видел дитя, лишенное самой главной опоры в жизни.

— Ты сказал, что тебе некуда идти? — голос Николая теперь звучал не властно, а по-отцовски мягко, с глубокой печалью. — Кто ты, маленький друг, и где твои родители?

Владик сглотнул, и в его глазах снова заблестели слезы, которые он отчаянно пытался скрыть, чтобы не показаться слабым перед своими неожиданными спасителями. Он замолчал, не зная, с чего начать рассказ о своем одиночестве в этом огромном, равнодушном Петербурге двадцать первого века.

Владик поднял голову, и в его взгляде, несмотря на юный возраст, промелькнула какая-то горькая, взрослая мудрость. Он посмотрел прямо в глаза Николаю, и в этом взгляде не было ни страха, ни подобострастия, только тихая, безнадежная констатация факта.

— Добро пожаловать в реальность двадцать первого века, ваше императорское величество, — тихо, почти шепотом произнес он.

Эти слова прозвучали в тишине переулка как гром. Николай замер, его брови медленно поднялись вверх. Он был поражен не только тем, что этот ребенок каким-то образом узнал его — хотя в этом странном будущем его облик мог быть кем угодно, от актера до безумца, — но и тем тоном, с которым была произнесена эта фраза. В ней слышалась такая глубокая усталость от жизни, какая бывает лишь у людей, видевших слишком много несправедливости.

Алексей перевел взгляд с Владика на отца, а затем снова на мальчика. Он почувствовал, как внутри него закипает праведное негодование. Как может мир быть таким, чтобы двенадцатилетний ребенок приветствовал кого-то словами о «жестокой реальности»?

— Что ты имеешь в виду? — с искренним недоумением спросил цесаревич, делая шаг к другу. — Какая реальность? Почему ты говоришь так грустно? Неужели здесь все живут так, как ты?

Владик лишь горько усмехнулся, поправляя очки. Он посмотрел на сверкающие вдали неоновые вывески и бесконечный поток машин, который казался ему огромным, перемалывающим всё на своем пути механизмом.

— Примерно так, — ответил он, снова становясь скромным и застенчивым. — Только здесь никто не помогает просто так. Все чего-то хотят. А такие, как я... мы просто фон.

Николай медленно положил руку на плечо Владика. Хватка была крепкой и надежной, словно император пытался физически удержать мальчика от того, чтобы тот окончательно не погрузился в свое отчаяние.

— Возможно, этот мир забыл о милосердии, — произнес Николай, и в его голосе снова появилась та стальная уверенность, которая была присуща ему как правителю. — Но мы — нет. И мы не оставим тебя в этой «реальности» одного.

Император почувствовал, как под его ладонью мелко дрожит худощавое плечо мальчика. Эта хрупкость вызывала в Николае почти физическую боль; он вспомнил своего сына в моменты тяжелых приступов болезни и осознал, что перед ним сейчас другой, но не менее измученный ребенок. В этом странном будущем, где люди говорили на языке улиц и забыли о чести, этот маленький сирота оказался единственным, кто проявил истинное благородство, попытавшись защитить незнакомцев.

Алексей, видя, как отец сблизился с Владиком, с улыбкой придвинулся ближе. Он осторожно взял мальчика за руку, словно боясь, что тот может исчезнуть, как мираж.

— Мы обязательно что-нибудь придумаем, — пообещал цесаревич, и в его голосе зазвучала та самая открытость, которая всегда притягивала к нему людей. — Я не знаю, как работает этот ваш двадцать первый век, но я точно знаю, что друзьям нельзя давать в обиду. Ты ведь теперь наш друг, верно?

Владик растерянно моргнул. Слово «друг» прозвучало для него чем-то из области фантастики или старых книг, которые он читал в приюте. Он привык к насмешкам и холодным взглядам, но эта искренняя, почти детская теплота, исходившая от Алексея, начала медленно пробивать стену его недоверия. Мальчик робко сжал пальцы цесаревича в ответ, чувствуя, как внутри него что-то оттаивает.

Николай тем временем окинул взглядом мрачный переулок, осознавая, что они находятся в центре города, который когда-то принадлежал его предкам, но теперь стал для них совершенно чужим. Однако сейчас его больше заботило не возвращение домой, а судьба этого ребенка.

— Нам нужно найти место, где мы сможем привести тебя в порядок и спокойно поговорить, — решил император, глядя на ссадины на лице Владика. — Пойдем с нами. Мы не знаем этого города, но мы знаем, что такое семья.