Бабочка (гет)

Речь Посполитая, под стенами Львова, октябрь 1648-го года.

— Нехай выдадут их всех. Всех до единого.

— Всех? — удивленно изогнул черную бровь полковник Иван Богун, вопросительно глядя на своего гетмана — Богдана Михайловича Хмельницкого.

Они осаждали Львов уже вторую неделю, когда Богдан неожиданно потребовал выдать евреев города, находившихся под покровительством польских властей. Но зачем ему все? Торговцы, ремесленники, шинкари, портные, женщины и дети. Не очень-то похоже на обычную военную расправу. Расплатиться ими с Тугай-Беем — татарским мурзой, с которым он вступил в союз ради победы над польской шляхтой? Без его войска им пришлось бы сложнее, это верно, но Иван знал, что в глубине души гетман презирал Тугай-бея. Презирал и ненавидел. Впрочем, как и всех остальных нехристей.

Богдан поднял восстание против польской шляхты не из-за собственных амбиций, а по причине того, что польские магнаты захватывали земли, облагали крестьян непомерными податями и повинностями, уменьшили казацкие привилегии, насильно пытались насадить чуждую православным христианам католическую веру, к тому же, делали евреев-нехристей арендаторами своих владений.

Но именно евреев Богдан ненавидел больше, нежели всех остальных. Казалось, в его ненависти было нечто слишком личное, слишком болезненное. Своего господина Иван ни о чем не спрашивал, гетман всея Украины не любил лишних, не относящихся к их общему делу вопросов. Но Иван Богун никогда не любил бессмысленной жестокости, в отличие от их соратника Максима Кривоноса, славившегося особой кровожадностью и получавшего истинное удовольствие от смерти и убийств.

— Ты желаешь, чтоб ляхи выдали всю общину, Хмель? — нахмурился Иван.

— Я же сказал — всех. Женщин, детей, всех… — усмехнулся Богдан в темные усы.

— Но в чем вина женщин, стариков и детей? Они не помогали ляхам. Зачем нам брать ответственность за их жизни? Нехай выдадут виновных. — Иван заметил в его взгляде нечто странное, необъяснимое, похожее на… боль? — Может быть… ты кого-то шукаешь?

— Никого я не шукаю. — Резко ответил Богдан, сжав в кулак широкую ладонь. — Я хочу, чтоб жиды за все заплатили. За их деяния будет отвечать вся община.

Тяжело вздохнув, Иван опустил глаза. Спорить с Богданом было бесполезно, ежели он что-то решил, то непременно это сделает. Что ж, раз уж так суждено, значит так тому и быть. На все воля Божья.

* * *

В синеве темнеющего осеннего неба едва проглядывали последние проблески прощавшегося с уходящим днем солнца. Скоро на Львов опустится непроглядная ночь, на небосклоне зажгутся серебристые звезды, щедро дарящие свой яркий, но холодный свет.

Задумчиво глядя на это низкое неприветливое небо, Богдан вспомнил слова ближайшего соратника, верного боевого товарища — об ответственности за жизни ни в чем не повинных людей. «Женщины и дети ничего не должны.» Но кое-кто ему все-таки остался должен. И она жила здесь, в городе его юности, где когда-то он учился в Иезуитском коллегиуме, был счастлив и впервые познал любовь. Любовь и ненависть. Счастье и горе.

Все это было так давно, с тех пор прошло тридцать три года, ему было пятьдесят три, он испытал немало невзгод и лишений: пережил турецкий плен, участвовал во многих битвах, два раза был женат, наплодил много детей, стал Гетманом Всея Украины. И вот он снова здесь — во Львове. Но нынче уже не в самом городе, как в далекие дни беззаботной юности, а под стенами, осаждая его и будучи готовым пролить кровь. Кровь ни в чем не повинных перед ним жителей. Лично перед ним, но не перед его народом, интересы которого он представляет. Он воюет не за себя, а за них.

Живет ли она по-прежнему там? Жива ли? Замужем или вдова? Или так и не вышла за своего Давида? Сколько странных и бессмысленных вопросов под темно-синем небом осажденного города. Вопросов, о которых даже не догадываются его бойцы, стоящие с ним бок о бок, в любой момент готовые ринуться в бой и пожертвовать жизнью, стоит ему только приказать.

Рахиль. Ее звали Рахиль. Он встретил ее случайно у коллегиума. Зачем она туда явилась, на кой ее только черт принес? Сколько раз он шептал ее имя во сне, ворочаясь на жесткой постели в комнатке общежития коллегиума. Во снах он покрывал ее прекрасное лицо жаркими поцелуями, припадал сухими губами к полной упругой груди, входил в ее разгоряченное белое тело, оставляя в нем теплое семя. Он полагал, что его мечты вскоре сбудутся. Его намерения были вполне серьезны: увезти Рахиль на их семейный хутор — Суботов, окрестить в православную веру, жениться и быть вместе навсегда. Навеки. «Пока смерть не разлучит нас».

Каким же наивным, романтичным дурачком он был в те годы. Она разбила его мечты, отказавшись от крещения и брака, заявив, что собирается замуж за другого. Его звали Давид, и она любила его. Но зачем было давать ему ложную надежду? Надежду на любовь и счастье, как бы банально и смешно это теперь ни звучало. Впоследствии ему ещё не раз доводилось сталкиваться с вероломством представителей ее народа. Но та первая рана так и не зажила до конца, несмотря ни на что.

А вдруг она там, в городе? Все еще жива, и быть может, вдова? Но даже, если и нет, то эта проблема решаема… Как она нынче выглядит? Вполне возможно, что от былой юной красоты не осталось и следа. Но разве это так уж важно? Ведь он и сам давно не юноша, хотя мужской силы у него хватит еще с лихвой. Вторая жена — полька Елена была повешена по приказу старшего сына Тимофея за измену. Богдан Хмельницкий — вдовец и имеет полное право вновь вступить в брак.

Что, если… Мысль, неожиданно ворвавшаяся в уставшее сознание Богдана была отогнана им спустя мгновение. Безумие. Ежели он решит забрать Рахиль к себе, что подумают его люди? На что она ему нужна? Раньше он знал эту женщину и был отвергнут ею? Иван и так уже начал о чем-то догадываться, что-то подозревать. Когда-то он не воспользовался своей властью над ней и не увез силой, а нынче поздно. Слишком поздно. Пойдут слухи, начнутся никому ненужные разговоры о том, что мотивы гетмана вовсе не политические или, по крайней мере, не только политические. Репутация железного гетмана будет разрушена, а допустить этого ни в коем случае нельзя. Совершенно невозможно.

* * *

Богдан бросил последний взгляд на утопающий в зелени листвы высоких деревьев Львов. На город юности, где навеки осталась частичка его души, хотел он того или нет. Львовский магистрат отказался выдать евреев, заявив, что они такие же подданные короны, как и все остальные жители города, и не являются собственностью магистрата, чтобы просто взять и передать их гетману. Просто потому, что он этого желает. Богдан привык получать то, чего страстно желал. Но не на сей раз. И не тогда…

Узнав об этом, он испытал нечто похожее на облегчение. Что бы он потом с ними делал? Часть можно было бы отдать татарам, а остальных? Тащить с собой в обозе? Теперь он ясно понимал, что его требование и впрямь было несколько неразумным. Очевидно, это поняли и его соратники. Воспоминание о ней затмило его разум и способность трезво оценить ситуацию. Больше он никогда не повторит подобной ошибки.

В конце концов сошлись на том, что жители выплатят большой выкуп, если гетман уведёт войско из-под стен города. Деньги и вправду были необходимы: нужно было расплатиться с татарами Тугай-бея, да и казаков наградить по заслугам надобно.

— А не погулять ли нам, Хмелю? — зловеще ухмыльнулся, обнажая желтые зубы, подъехавший на коне Максим Кривонос. — В городе гуляти не пришлось, так и здесь есть чем поживиться.

— Гуляйте, — устало махнул рукой Богдан. — Робите, шо хотите.

Он понял, о чем говорил Кривонос. Бойцы хотели пограбить окрестности Львова, видно, денег им показалось недостаточно. Нехай грабят. После долгого похода татары и казаки имели право на свою законную добычу.

А вот он — Богдан Хмельницкий, Великий Гетман Всея Украины, кажется, своей добычи так и не получил. Если бы он получил Рахиль тогда, много лет назад. Если бы силой увёз её на хутор, пригрозил погромом, окрестил и женился, то никогда не стал бы тем, кем является сейчас. Сидел бы на хуторе с обожаемой женой, занимался хозяйством и плодил казачат. И не было бы ни железного Гетмана, ни власти, ни политики, ни войн. Но стоило ли все это любви и счастья?

* * *

Корсунь, 1658-й год.

— Мне исполнилось уже тридцать три года, серденько. Пора жениться да деток заводить. — Высокий статный казак с длинным оселедцем скинул с себя синий, расшитый золотой нитью жупан и бросил его на майскую изумрудно-зеленую, чуть посеребрённую капельками росы траву. — Садись, голубонько. Устала, небось, — обратился он к худенькой красивой черноволосой девушке в скромном голубом платье, коричневой жилетке и белой косынке с кружевной каймой, повязанной поверх густой копны волнистых волос.

— Ты испортишь дорогой жупан, Кондрат, — поспешно возразила девушка. — Степь так прекрасна в это время года… особенно цветы, — растерянно добавила она, оглядывая расстилавшийся перед ними пестрый ковер из ярких цветов и белоснежного ковыля.

— Та при чем тут цветы? — его губы чуть дрогнули в беззлобной усмешке. — Я тебе о другом толкую.

* * *

Кондрату Тарасенко уже давно пора было жениться, он ни разу не был женат и не имел детей. Нельзя сказать, что до сих пор ни одна женщина не вызывала его интереса, но желания с кем-нибудь связать навеки свою судьбу так и не появилось. Ему никогда не хотелось сказать кому-либо из девиц: Мы будем вместе навсегда. Так как же он мог поклясться в этом перед святым венцом?

Матушка пыталась подыскивать ему невест, да все без толку. У них было и приданое, и положение, и отцы были славными казаками, а матери — богобоязненными христианками, но не было главного… чего-то очень важного — того чувства, которое он желал испытать, но все никак не испытывал.

А время шло. Матушка уже была согласна на любую невесту, лишь бы старший любимый сын поскорее обзавелся семьей, и на его хуторе появилась добрая хозяйка.

— Женись уж хотя на ком хочешь. Боюсь, не доживу до твоей свадьбы. И твой названный отец будет за тебя рад.

— Он не батько мне, мамо. — нахмурился Кондрат. — Я дякую ему, за то, что он дал нам имя, но мой батько — Яким Тарасенко, хотя я и не знал его.

— Богдан мог бы гордиться тобой, как сыном, — погладила его по щеке мать. — Но ты не проявляешь должного уважения.

— Мамо, хватит. Сказал не буду в сем участвовать, так и не буду.

Когда его мать — Анна Золотаренко третьим браком вышла замуж за Зиновия-Богдана Михайловича Хмельницкого — гетмана Украины, он усыновил его вместе с тремя младшими братьями — Степаном, Осипом и Данилом. Братья были рождены во втором браке его матери. Своего кровного отца Кондрат почти не помнил, ведь отец умер, когда мальчику не исполнилось и двух лет. Со вторым мужем матери они ладили весьма хорошо — он участвовал в его воспитании, обучал военному делу, не делал различий между пасынком и родными сыновьями.

Но и он покинул этот бренный мир слишком рано. Кондрату было двадцать шесть лет, когда Анна вышла замуж за Богдана Хмельницкого. На семейном совете было решено, что Богдан усыновит всех четверых братьев, дабы принять их в семью и включить в гетманский род. Поначалу Кондрат воспротивился этому, но потом все-таки поддался на уговоры матери, предупредив ее, что его согласие не означает полной покорности воле отчима. Он был взрослым мужчиной, а не безусым юнцом.

Отношения с Богданом были далеки от теплых и родственных. Кондрат не одобрял государственной политики отчима, не поддерживал его жестокости по отношению к ни в чем не повинным людям, его непримиримости. Он не желал участвовать в его походах, в резне и кровавых расправах. Богдан, в свою очередь, считал его чрезмерно мягким, ведь Кондрат мог стать его вернейшим соратником, но совершенно к этому не стремился. Да еще и отвергал невест, которых находила ему мать.

Они с Анной надеялись, что Кондрат выберет себе невесту из семьи казацкой старшины. Подобный брак дал бы ему дополнительные родственные связи, укрепил положение его будущих детей и помог в карьере. Он не был писаным красавцем, но отличался высоким ростом, статной фигурой и мужественным лицом. Девицы заглядывались на него.

— Я женюсь только на той, кого покохаю, — дерзко ответил он тогда Богдану.

— Кого покохаешь, Кондрате? — прищурился Богдан. — А коли она тебя отвергнет? Шо робить будешь?

— Не отвергнет. — Решительно ответил Кондрат. — Уж коли я покохаю, она будет моя навеки.

С тех пор они почти не виделись. Богдан избегал встреч со своевольным пасынком, а сам Кондрат тем паче к ним не стремился, живя с братьями на хуторе в Корсуне. Затем он перебрался на Левобережье, в Прилуки, чтобы заниматься службой и жить по-своему, без постоянных попыток матери женить его на богатой невесте и попыток отчима сделать его своим соратником.

О смерти Богдана он узнал из письма матери. Пришлось ехать на похороны, хотя особого желания у него не было. Анна держалась стойко, скорее всего, она давно была готова к подобному исходу. Их брак с Богданом держался более на взаимном уважении, нежели на страстной любви. Порой, Кондрат даже сомневался, была ли между ними настоящая супружеская близость. Впрочем, их личная жизнь его не касалась. Ему давно пора было подумать о собственной.

На похоронах Кондрат повидался с младшими братьями и другими родственниками. Братья звали его поехать вместе с ними в Корсунь, но ему надлежало возвращаться в Прилуки, там ждали служебные дела и хозяйственные заботы. Отдав последние почести почившему отчиму, он вернулся домой, обещав навестить их ближе к лету — в мае.

Обещание он выполнил и в назначенный срок прибыл в Корсунь, но застал одного из братьев — Степана в довольно растерянных чувствах. На вопросы он отвечал односложно, ходил по хутору рассеянный. «Уж не влюбился ли?» — с улыбкой подумал Кондрат, но расспрашивать ни о чем не стал.

Спустя несколько дней Степан с раннего утра начал куда-то торопливо собираться: облачился в вышитую белую новую рубаху, поверх нее надел бархатный алый жупан, подпоясал его золотистым кушаком, пристегнул к нему лучшую саблю — подарок покойного Богдана. Надел серебряный перстень с узором на указательный палец правой руки, тщательно расчесал вымытые накануне, ровно остриженные по кругу темно-каштановые волосы.

— Ты куда это так вырядился, Стецко? — насмешливо глядя на него спросил Кондрат.

— Я… — на мгновение щеки Степана вспыхнули алым румянцем. — Тут в городе один жид есть — сапожник, он справные сапоги шьет. Я у него заказал… а нынче забирать надобно. Они, поди уж готовы. Самуил обещал — к среде будут.

— Так это ты для сапожника так вырядился что-ль? — рассмеялся Кондрат. — Эка важная птица этот жид, что для него и мыться, и в бархат наряжаться надобно!

— Захотел и нарядился, — насупился Степан.

— Добре, брате. Пойдем вместе до твоего жида. Поглядим, что там за сапоги. Я и сам по городу прогуляться хочу.

— Это еще почто? — Степан неожиданно насторожился, словно был вовсе не рад желанию Кондрата идти вместе с ним.

— А чому нет? Погуляем вместе, я ж давненько дома не был.

— Добре, идем… — без всякого воодушевления тихо отозвался Степан.

В небольшой сапожной мастерской — передней комнате дома сапожника Самуила пахло кожей, воском и смолой. Эти запахи сильно отличались от того, чем он привык дышать на своих хуторах. Но вот самого сапожника там не было, а встречать их вышла молодая, очень красивая девушка в светлом платье и темной жилетке с белым кружевным воротничком. Ее черные длинные волнистые волосы, покрытые белым платком, ниспадали на плечи и руки, а миндалевидные карие глаза глядели пристально и слегка настороженно:

— Это Вы, Степан? — она присела в легком реверансе. — Проходите пожалуйста. Самуил зараз придет. Он ненадолго отошел купить кое-что для мастерской, но он придет и отдаст Вам сапоги, не беспокойтесь. Вы можете присесть, — указала она на деревянную скамью возле стены.

— Что Вы, Мирра. Я вовсе не беспокоюсь. Я обожду… Мы с братом обождем, — с улыбкой ответил Степан, видимо заметив, что она вопросительно смотрит на Кондрата.

Так вон оно что. Вот для кого братец вырядился! Теперь Кондрат прекрасно понимал, что стоит за всей этой тщательной подготовкой к походу в сапожную мастерскую. Но девица действительно весьма хороша собою, ради такой можно и принарядиться! Он понял, на кого так хотел произвести впечатление Степан, но и сам не мог отвести взора от этой очаровательной девушки. А она, в свою очередь, с интересом разглядывала его лицо, длинный оселедец, но потом, будто спохватившись, быстро отвела взгляд в сторону.

— Можливо я опосля приду? — неожиданно спросил Степан. — Когда Ваш братец не будет занят. Я опосля могу сапоги забрать.

— На кой опосля? — вопросительно вскинул брови Кондрат. — Обождем, раз уж пришли. Познакомишь меня с панной?

— Это панна Мирра, сестра сапожника, — неохотно представил девушку Степан.

— А я Кондрат, — слегка поклонился Кондрат, не сводя взора с ее лица. — Брат Стецка. Приехал с Прилук погостить у братьев.

— Рада знакомству, — смущенно ответила она.

Она будет моей женой — мелькнуло в голове. Ему показалось, что он наконец нашел то, что так долго и тщетно искал. При виде этой девушки сердце забилось быстрее и к щекам прилила кровь.

Мирра происходила из семьи еврейских ремесленников. Её отец и старший брат Самуил были сапожниками, а сама она училась у матери шить и со временем стала искусной портнихой. Увы, родители Мирры и ее брата рано умерли, оставив их сиротами. Самуилу было двадцать лет, а Мирре пятнадцать когда они остались вдвоем, но сапожным и портняжным делом они успели овладеть довольно хорошо и этим зарабатывали на жизнь.

Клиенты были всегда, они не бедствовали, но приходилось отдавать сделанные еще при жизни отца долги. Поэтому каждый клиент был для них ценен, будь то польский шляхтич или казак. Несмотря на беды, совсем недавно причиненные казаками их народу, они обслуживали и их. Деньги были необходимы и неважно от кого они будут получены.

Вернувшись домой из мастерской, Кондрат впервые в жизни ощутил неведомое ему прежде чувство, когда все вокруг кажется необычным и прекрасным: солнце и луна светят ярче, птицы поют звонче, а воздух становится таким ароматным и пряным, будто бы сама весна опаляет лицо своим дыханием. Счастье ли это? Предвкушение счастья?

Степан, казалось, совершенно не разделял этого восторга и даже новые сапоги его не радовали. Кондрат конечно понял о чем думы брата, но Степан сам заговорил первым:

— Тебе глянется Мирра? Так бери ее, брате. Я мешать не стану. Похоже, ты ей тоже приглянулся. — грустно вздохнул он.

— Ты не в обиде? — пристально взглянул на него Кондрат. — Мне дюже глянется эта Мирра.

— Стало быть, бери себе. А я тоже не в убытке. Найду нареченную получше, не бедную жидовку.

— У матушки этих невест, что рыбы в Днепре, — расхохотался Кондрат. — Найдет тебе, коли захочешь.

На следующий день Кондрат вновь пошел в мастерскую Самуила, ему тоже захотелось пошить себе новые сапоги. А через пару дней он пожелал заказать рубаху. Рубах у него было предостаточно, но какое это имело значение? Еще одна лишней не будет. Вернувшись за ней спустя неделю, он застал Мирру в скверном расположении духа, она выглядела расстроенной и печальной.

— Ваша рубаха готова, пане Кондрат, — увидев его, слегка нахмурила брови Мирра.

— Чому ты так сумна? — невольно у Кондрата вырвалось ты вместо вы.

Ее хмурое лицо показалось ему таким очаровательным и милым, что он едва сдержался от того, чтобы не покрыть его поцелуями: белый лоб, глаза, слегка подернутые розоватым румянцем щеки.

— Ты со мною погуляешь? — спросил он, глядя ей прямо в глаза.

— Я в Вами погуляю, пане Кондрат. — решительно ответила Мирра, теребя пальцами край жилетки. — Признаться, я до смерти устала сидеть и шить.

— Не зови меня паном. Зови Кондратом, — радостно улыбнулся Кондрат.

В тот день они немного погуляли по городу, после чего Мирра вернулась домой, сославшись на то, что к завтрашнему дню нужно было дошить один из заказов. Но вскоре Кондрат пришел вновь. Ему непременно хотелось видеть ее, слышать ее, ловить на себе ее взгляды. Он и сам чувствовал, что небезразличен ей; замечал, как она на него глядит, как улыбается, смущенно опуская глаза. На сей раз они пошли подальше от городских улиц — в поля за городом, она желала подышать свежим майским воздухом, устав сидеть за шитьем в душной мастерской.

* * *

— Ты не ответила мне, — Кондрат сел на расстеленный жупан и протянул Мирре руку, усаживая подле себя.

— Ты ничего не спросил, — опустила глаза Мирра. — Нам бы надобно прекратить эти встречи, не видеться более. Ты все одно уедешь домой. А ежели твоя мать узнает? Твоя мать — вдова этого изверга…

— Она скоро узнает. — сняв косынку с ее головы, он провел широкой ладонью по ее волнистым густым волосам. — И хватит об этом. Я же ш говорил, что не такой, как он. Мы никогда с ним не ладили, я не был его соратником и не участвовал в его делах. Он дал нам имя, чтобы принять в семью. Он сделал это ради матушки, но это для меня ничего не значит.

— Он столько горя принес нашему народу.

— Он был гетманом, Мирро. И война была жестокой. Но я никогда не причинял горя твоему народу и не стану отвечать за его грехи. Он мне не батько.

— Что ты предлагаешь? — в глазах Мирры мелькнуло беспокойство и нечто, похожее на… надежду?

— Я не предлагаю, — краешком губ улыбнулся Кондрат. — Мне пора возвращаться домой в Прилуки. Мы поедем вместе и будем вместе навсегда.

— У тебя отменные шутки! — рассмеялась Мирра.

— Это не шутки, серденько. Я крещу тебя в нашу православную веру и женюсь на тебе.

— Кондрате, прошу. Давай говорить серьезно, — щеки Мирры вспыхнули алым румянцем. — Дело не только в том, что мы разной веры. У меня почти нет денег. Мы отдаем долги отца. Ну хочешь, я привезу твоей матери пару воротничков, но насколько я знаю, казачки такого не носят! — Она порывисто вскочила на ноги.

— Мирро… — поднявшись следом, Кондрат приобнял ее за плечи. — Мне не надобно твоих денег, твоего приданого. Я тебя кохаю, а не твое приданое.

— А ежели я откажусь? — спросила Мирра, пряча улыбку.

— Не откажешься. — Взгляд его серых глаз стал тяжелым, непреклонным. — У тебя нет выхода. И ты не должна чувствовать себя виноватой. Ведь ежели откажешься, я могу шибко осерчать… и не только на тебя.

— Ты не оставляешь мне выбора, тащишь в свою паутину. Я так и скажу брату.

— В паутину? — приподнял бровь Кондрат. — Я что же, паук по-твоему? А ты тогда кто? Муха?

— Нет. Я бабочка! — улыбнулась Мирра. — Коль запутываться в паутине, так уж лучше бабочкой, а не мухой.

— А с твоим братом я сам потолкую. Долги я заплачу, все будет добре, моя квиточка. — прижав Мирру к себе, он принялся покрывать ее лицо поцелуями, после приник к губам, сливаясь с ней воедино, желая испить этот сладкий нектар до дна.

С трудом оторвавшись от столь вожделенных губ, Кондрат прижал ее к себе и погладил по спине, шепча ласковые слова. Мирра провела ладонью по его оселедцу, осторожно приглаживая темную прядь.

— Если я выйду за тебя замуж, то сгрызу твой чуб!

— Я бачив, что ты давно на него заглядываешься, — рассмеялся Кондрат. — Сгрызи, серденько. Не жалко!

Поднеся к губам ее тонкие пальцы, он поцеловал каждый по очереди.

— Ты больше не будешь шить. Все пальчики исколоты.

— Я никогда этого особо не любила, — призналась Мирра. — И буду рада избавиться от сей нужды. Я больше люблю готовить.

— Будешь готовить, ежели захочешь, — взял ее за руку Кондрат. — А не захочешь, так есть кому стряпать. Будешь отдыхать среди подушек да перин, моя бабочка.

— Все время отдыхать тоже невесело, — заметила Мирра. — Пойдем до дому, обрадуем братца.

* * *

Прилуки, июнь 1658-го года.

Несколько оплывающих свечей мягко освещали вязкую темноту опочивальни. Мирра сидела на широкой резной деревянной кровати, среди множества подушек, облаченных в наволочки, расшитые цветами. Протянув ей вино в небольшом серебряном кубке, Кондрат присел рядом и пристально посмотрел в ее глубокие карие глаза.

— Похоже, я неплохо устроилась, — улыбнулась Мирра, отпивая из кубка бордовый напиток. — Лежу среди подушек и пью из серебряного кубка.

— Недаром Петро просил меня держать тебя в спальне на перине, среди подушек, — Кондрат привлек ее к себе и нежно погладил по распущенным черным волосам.

Петро Дорошенко — двоюродный брат Кондрата, был немало удивлен его выбором, но когда увидел Мирру на свадьбе, то понял почему он наконец-то решил связать себя узами брака. Да, девица была небогата, не из казацкой семьи, иной веры, и похоже, не слишком-то сдержанна на язык. Но она подчинилась воле Кондрата, приняла православие под именем Мария, стала частью их семьи, посему необходимо было отнестись к ней по-родственному, без враждебности. И все же, Петро советовал Кондрату не слишком распространяться о том, кем является его жена и откуда она родом. Будет лучше, если подробности его семейной жизни останутся за воротами хутора, а Мирра станет тихой домашней супругой.

— Чуяло мое сердце, что все кончится именно этим. Но я рада, что ты наконец-то женишься. Вы любите друг друга, а это главное, — грустно улыбнулась Анна и благословила сына на брак с его любимой бабочкой.

— Этот Петро был прихвостнем Хмельницкого, — нахмурила брови Мирра.

— Ради Христа, Мирро! Нехай он хотя бы в нашу первую ночь здесь не присутствует! — тихо рассмеялся Кондрат.

— Не будет, — хитро взглянув на него, Мирра взяла его оселедец в руку и слегка прикусила кончик. — Я обещала сгрызть твой чуб!

— Ой, ты ж моя кусюча бабочка! — поцеловал ее в щеку Кондрат. — Тебе муж надобен или чуб?

— И то, и другое, Кондратику! — раздался ее звонкий, словно колокольчик смех, но внезапно глаза приняли серьезное выражение, — А можно попросить тебя кое о чем, коханый?

— Проси что хочешь, жинка.

— Ежели первым у нас родится мальчик, можем мы назвать его Яковом? В честь отца. Я очень любила отца, хоть он и поставил нас в трудное положение. Я знаю, что это имя есть и у христиан.

— Можем, конечно. Можем, серденько. — Кондрат осторожно опустил Мирру на пуховые подушки. — Но ежели мы балакать будем, то казачонок не родится. Для этого другое надобно.

И слова в ту ночь им были больше не нужны.