Вне канона мистера Онима (джен)

ЧАСТЬ 1. ПРЕДЫСТОРИЯ И ЗАВЯЗКА

В данной версии отсутствует судья Уоргрейв. На Негритянский остров среди прочих гостей прибывает Чарльз Миллс — довольно известный архитектор. Его нанял таинственный мистер Оним для осмотра модернистского особняка и планирования будущей перепланировки. Миллс выглядит как солидный джентльмен средних лет: он носит аккуратные усы, очки в роговой оправе, а в его волосах виднеется благородная седина.

На остров Чарльз прибывает не один. Еще на материке, в Девоне, он близко познакомился с доктором Армстронгом. Они быстро нашли общие темы для разговоров и сблизились на почве общих увлечений и принадлежности к хорошему обществу. Миллс никогда не был пациентом Армстронга. Он был его хорошим приятелем, поэтому доктор никогда не осматривал его как медик и воспринимал исключительно как приятного светского знакомого. На побережье к лодке они приехали вместе, на личном автомобиле Армстронга, делясь ожиданиями от предстоящего уик-энда. Слепое доверие доктора к своему новому другу зародилось еще до того, как они ступили на борт катера Фреда Нарракотта. В первый же вечер, после роскошного ужина, включается граммофон. Пронизывающий голос обвиняет каждого из присутствующих в совершении убийств, которые не смог покарать закон. Чарльз Миллс обвинен в умышленном нарушении норм безопасности при строительстве крупного лондонского объекта в 1932 году, повлекшем гибель трех рабочих. Миллс разыгрывает глубокое возмущение. Он уверенно и спокойно объясняет гостям, что трагедия произошла исключительно по вине халатного субподрядчика, а его имя было полностью очищено судом. Гости безоговорочно верят его респектабельному тону. Однако вскоре один за другим начинают погибать люди, в точности повторяя детский стишок про негритят. Первым падает Энтони Марстон, за ним — миссис Роджерс. Атмосфера накаляется. Филипп Ломбард, обладающий звериным чутьем наемника, первым во всеуслышание заявляет, что никакого призрака на острове нет, маньяк — один из них, и он находится в этой самой комнате. Начинается всеобщая паранойя. Понимая, что Ломбард слишком умен и начинает пристально следить за ним, Чарльз Миллс решает разыграть свою главную карту. Он тайно обращается к доктору Армстронгу. Используя их дружбу, Чарльз внушает паникующему врачу, что убийцей является именно вооруженный Ломбард. Миллс предлагает гениальный, как кажется доктору, план: инсценировать смерть Чарльза. «Когда Ломбард подумает, что я мертв, он расслабится и выдаст себя, а мы с вами поймаем его с поличным», — шепчет архитектор. Испуганный Армстронг соглашается. Применив немного театральной краски, они разыгрывают «расстрел» Чарльза в кресле. Доктор Армстронг авторитетно констатирует смерть перед Ломбардом и Блором. Тело уносят в комнату. Ломбард исключает Миллса из списка подозреваемых. План срабатывает идеально. Ночью Чарльз выманивает доверяющего ему доктора Армстронга на скалистый обрыв под предлогом организации засады на Ломбарда, и одним точным толчком сбрасывает врача в бушующее море. С этого момента убийца действует без свидетелей, методично устраняя инспектора Блора тяжелыми мраморными часами. На пляже остаются только Вера и Ломбард. Обезумев от страха, Вера крадет у Ломбарда револьвер, стреляет в него и оставляет лежать на камнях, уверенная, что кошмар завершен.

ЧАСТЬ 2. АЛЬТЕРНАТИВНЫЙ ФИНАЛ

Вера Клейторн почти бежала по скользкой от прибрежной сырости тропинке, ведущей от скал обратно к особняку. Сердце колотилось в самом горле, заглушая яростный рокот волн, разбивающихся о подножие острова. Позади, на холодных серых камнях у самой кромки прибоя, осталось лежать неподвижное тело Филиппа Ломбарда. Пуля, выпущенная ее собственной рукой, оборвала его жизнь — или, по крайней мере, так ей казалось в туманном, душном мареве охватившего ее безумия. «Все кончено, — стучало в висках. — Никого не осталось. Я одна. Я спаслась». Револьвер выскользнул из ее ослабевших пальцев и упал на крыльцо.

Она толкнула тяжелую входную дверь. Гостиная встретила ее глубокими, зловещими сумерками. На столе, сиротливо поблескивая в полумраке, стояли две последние фарфоровые фигурки негритят. Но внимание Веры приковало не это. В самом центре комнаты, прямо под массивной дубовой балкой, к которой была аккуратно подвешена свежая пеньковая петля, спиной к ней стоял человек. Его фигура резко выделялась в полумраке дома. На нем был белоснежный фланелевый костюм, безупречно скроенный, светлый и праздничный — тот самый костюм, в котором он приходил к ней на свидания в Корнуолле, когда они часами сидели на теплом песке, планируя будущее. Мужчина медленно обернулся. Его лицо выглядело воспаленным, местами сильно покрасневшим от грубого, спешного трения. Вера бросила взгляд на стол рядом с ним, и ее обдало ледяным холодом: там в беспорядке лежали атрибуты маскировки — разбитые очки в роговой оправе, сорванные накладные усы, седой парик и полупустая баночка из-под театральной смывки. На то, чтобы избавиться от плотного грима «архитектора Чарльза Миллса», незнакомцу потребовалось немало времени, и следы этой поспешности все еще виднелись у корней его волос. В голове Веры со страшным грохотом сложился последний пазл. Никакого Чарльза Миллса никогда не существовало. Перед ней стоял он. В этот же миг ее словно опалило удушливой волной запоздалого прозрения. Вера вспомнила все эти кошмарные дни на острове. Вспомнила, как ее не отпускало давящее, почти осязаемое чувство чужого присутствия. Ей постоянно казалось, что Хьюго где-то рядом — в шорохе прибрежных кустов, в тяжелом запахе штормового моря, в мимолетных тенях на деревянных панелях коридоров. Она списывала это на подступающее безумие, на удушающее чувство вины и страх смерти. Но ее подсознание не лгало. Все это время ее память безошибочно считывала знакомый поворот головы, интонации и едва уловимые движения человека, который находился от нее на расстоянии вытянутой руки. Хьюго не мерещился ей. Он действительно был здесь.

— Хьюго?.. — Воздух застрял в ее груди. — Это... этого не может быть. Ты на материке... тебя здесь нет. Это морок. Остров сводит меня с ума.

— Нет, Вера. Это действительно я, — тихо ответил Хьюго Гэмилтон. Его голос, избавившийся от искусственной хрипоты и измененных интонаций, прозвучал до боли знакомо, вернув ее в лето их разрушенной любви.

— Живой, из плоти и крови. Больше некому прятаться за чужими именами. Игра подошла к своему финалу. Он сделал медленный шаг вперед, и полы его белого пиджака качнулись, в точности как в тот день, когда он впервые признался ей в любви.

— Зачем, Хьюго? Господи, зачем все это?.. — Вера отступила назад, упираясь ладонями в холодную стену. Воспоминания о Сириле, о море, о запахе этой самой фланели смешались в ее голове в один сплошной кошмар.

— Ради справедливости, Вера, — Хьюго остановился у стола и ладонью накрыл одну из фарфоровых статуэток. — И ради нас с тобой. Смерть Сирила легла на нас проклятием, и этот остров должен был стать местом нашего последнего искупления. Посмотри наверх... Все готово. Стишок почти завершен.

Он перевел взгляд на петлю, плавно покачивающуюся от сквозняка, и в этот момент за спиной Хьюго раздался резкий, леденящий душу звук. Дверь в гостиную, жалобно скрипнув, отворилась шире. На пороге, прислонившись плечом к косяку, стоял Филипп Ломбард. Его левый рукав был насквозь пропитан темной, почти черной в полумраке кровью, но в правой руке он твердо держал револьвер. На губах наемника играла все та же знакомая, хищная и злая усмешка.

— Ломбард!.. — у Веры перехватило дыхание. Она сделала шаг назад, прижимая ладони к груди. — Филипп, ты жив... Я ведь стреляла...

— О, ты целилась отлично, моя дорогая, не сводя глаз с Хьюго, мягко отозвался Ломбард. Его голос звучал хрипло, но в нем чувствовалась прежняя уверенность. — Пуля лишь чикнула меня по плечу. Довольно больно, не спорю, и от шока я на пару минут отключился на этих проклятых камнях. Но, как видишь, я умею возвращаться с того света. Особенно когда прихожу в себя, поднимаюсь к дому и нахожу свой револьвер, сиротливо лежащий прямо на ступенях крыльца. Шоу еще не окончено, Гэмилтон. И на этот раз оружие у того, кто умеет им пользоваться.

Хьюго не шевелился. Он смотрел на Ломбарда сверху вниз с холодным, почти научным интересом.

— Ты должен был умереть, Ломбард, — тихо, без тени страха сказал Хьюго. Его настоящий голос оказался на удивление сухим. — Ты не входил в мое уравнение на финал. Вера должна была остаться одна. Ей надлежало предстать перед истинным судом. — Твое уравнение изначально было грошовым, Хьюго, — Ломбард сделал шаг вперед, слегка прихрамывая. — Ты ведь Хьюго Гэмилтон, верно? Тот самый безутешный дядя, который унаследовал миллионы маленького Сирила. Я узнал эту девочку еще на материке, как только увидел ее в поезде. Дело Клейторн знатно прогремело в газетах, а у меня хорошая память на красивые лица и громкие скандалы.

Вера переводила испуганный взгляд с одного мужчины на другого. Прошлые тайны теперь стояли посреди комнаты. — Ты потратил кучу денег, чтобы купить этот модернистский гроб на скале, Хьюго, продолжал Ломбард. Ты нанял слуг, собрал досье на старую фанатичку Брент, на тупицу Блора, на беднягу генерала и остальных Ты разыграл карту высшего судии. Но знаешь, что самое забавное? Ты ведь и есть самый гнилой мерзавец на этом острове.

— Я? — Хьюго впервые нахмурился. — Я — орудие справедливости. Вера убила ребенка. Она отняла у меня Сирила.

— Вера сделала то, на что ты ее подтолкнул, трус! — отрезал Ломбард, и в его голосе впервые звякнула настоящая, яростная сталь. — Я читал протоколы и твои слезливые письма, которые всплыли во время следствия. Кто месяцами ныл ей в уши, что «ах, если бы не этот мальчишка, если бы у меня были деньги, я бы тотчас на тебе женился»? Ты заложил эту бомбу в ее голову. Ты спровоцировал ее своими соплями о бедности!

Хьюго побледнел еще сильнее, на его лбу выступили крупные капли пота. — Прекрасно ты мог на ней жениться, Гэмилтон! — Ломбард зло сплюнул на ковер. — Нашел бы нормальную работу, снял бы квартиру в Лондоне и жили бы как миллионы людей среднего класса. Но тебе хотелось богатства. И когда девчонка, обезумев от любви к твоей жалкой персоне, совершила грех, ты испугался. Ты бросил ее, прикрывшись маской благородного горя, а сам забрал миллионы Сирила. А когда совесть окончательно сожрала остатки твоего куцего ума, ты решил устроить эту бойню, чтобы заглушить собственный скулеж!

— Замолчи... Замолчи! — Хьюго внезапно сорвался на крик, его лицо исказилось от ярости. — Она виновна! Она отпустила его в море!

— Да, я виновна! — Вера вдруг шагнула вперед, вклиниваясь между ними. Слезы душили ее, но взгляд был прямым и трезвым. — Я виновна в том, что любила ничтожество! Я плыла за Сирилом, Хьюго... Я плыла так, что у меня разрывались легкие, потому что в последний момент испугалась того, о чем ты шептал мне по ночам. Я пыталась его спасти! Но ты... ты приехал сюда не ради Сирила. Ты приехал, потому что ненавидишь себя.

Хьюго посмотрел на нее, и в его глазах промелькнуло что-то жалкое. Он протянул к ней руку: — Вера... Мы ведь любили друг друга. Все это... этот остров, эта кара — ради нас. Мы должны были очиститься. Закончить это вместе. Посмотри на эту петлю...

— Я не люблю тебя, Хьюго, — тихо, но абсолютно отчетливо произнесла Вера. Она сделала шаг назад и встала вплотную к раненому Ломбарду, коснувшись плечом его здоровой руки. — Больше нет. Все умерло тогда, на пляже в Корнуолле. А сейчас... сейчас я люблю Филиппа. Потому что он, в отличие от тебя, не прячется за фальшивой моралью. Он такой, какой есть. И он живой.

Слова Веры ударили Хьюго сильнее, чем пуля. Его грандиозный, безупречный финал рассыпался в прах. Перед ним стояли двое выживших, которые не собирались играть по его правилам.

— Нет... — прошептал Хьюго, пятясь к столу. — Вы портите все действие. Стих должен быть завершен. Никого не стало...

Его рука судорожно метнулась к карману пиджака. Ломбард среагировал мгновенно — сухо щелкнул затвор револьвера.

— Не советую, Гэмилтон, — процедил Филипп.

Но Хьюго и не думал доставать оружие. Из кармана он выудил маленький серебряный флакон. Прежде чем Ломбард успел сделать шаг, Хьюго сорвал колпачок и в один глоток осушил содержимое. Флакон с глухим стуком покатился по паркету. Несколько секунд Хьюго стоял прямо. Затем его колени подогнулись, и он тяжело рухнул ничком прямо у подножия стула с петлей, опрокинув одну из фарфоровых статуэток. Фигурка разлетелась на мелкие осколки. В гостиной воцарилась звенящая тишина. Слышно было только, как за окном бушует прибой.

* * *

Шторм утих ближе к четырем часам утра. Море вокруг острова больше не ревело, а лишь глухо и мерно роптало, разбивая тяжелые серые волны о прибрежный гранит. В гостиной особняка пахло порохом, пролитым виски и едва уловимым, горьким ароматом миндаля, исходившим от серебряного флакона, который так и остался лежать возле тела Хьюго Гэмилтона. Вера, найдя в аптечке Армстронга чистые бинты и йод, аккуратно промывала рану на плече Филиппа. Пуля прошла навылет, разорвав мышцу, но, к счастью, не задев кость. Ломбард сидел на диване, стиснув зубы от жгучей боли, но его глаза, устремленные на Веру, оставались теплыми.

— Филипп... — тихо спросила она, туго затягивая последний узел бинта. — Как ты думаешь, что было в том флаконе у Хьюго? Он упал и умер почти мгновенно. Я никогда не видела такой страшной и быстрой смерти.

— Цианистый калий, не иначе, — мрачно отозвался он. — Излюбленное средство шпионов и тех, кто хочет уйти без лишних вопросов. Запах горького миндаля — его главный автограф. Хьюго подготовил все до мельчайших деталей. Он знал, что, если его план рухнет, закон не оставит ему шансов. Этот флакон был его последней страховкой. Вера вздрогнула, собирая остатки бинтов. Ломбард мягко перехватил ее руку своей здоровой ладонью. — Ты спасла меня, Вера. Если бы ты не промыла рану, я бы просто истек кровью до рассвета на этой террасе. Теперь мы квиты. Вера невольно обернулась на тело Хьюго, а затем на закрытую дверь, за которой в комнатах покоились остальные жертвы этой безумной недели.

— Филипп... мы не можем ничего здесь трогать или сжигать, верно? — тихо произнесла она. — Если мы попытаемся скрыть хоть что-то или уничтожить этот дом, полиция решит, что это сделали мы, а потом заметали следы.

— Ты чертовски права, маленькая Вера, — серьезно кивнул Ломбард. — Никакого самоуправства. В этом доме полно доказательств: дневники Хьюго, его фальшивый грим, флакон из-под яда с его отпечатками... И, главное, записи на пластинке. Эксперты Скотленд-Ярда быстро поймут, чье безумие за всем этим стояло. Мы оставим все как есть. Эти люди совершили ошибки, но они заслужили, чтобы их похоронили по-христиански на материке. А мы вернем свои честные имена.

* * *

Вера и Филипп вышли на крыльцо. К пристани причаливал катер, на борту которого находились суперинтендант Скотленд-Ярда Бэттл, двое местных констеблей и испуганный Фред Нарракотт, который не решился ехать на остров один, так как уже успел понять, что там происходит что-то ужасное. Он вызвал полицию и только в ее сопровождении отправился на остров. Когда полицейские поднялись к дому, они ожидали увидеть тихий курортный особняк, но встретили двух изможденных, бледных людей. Ломбард, придерживая раненую руку, сделал шаг навстречу констеблям: — Джентльмены, вам лучше войти. Но ничего не трогайте. Здесь произошло массовое убийство, и убийца-маньяк лежит в гостиной.

* * *

То, что произошло в последующие недели, лондонские газеты назвали «Кошмаром на Негритянском острове» и «Преступлением века». Резонанс в британском обществе был беспрецедентным. Новости о девяти обнаруженных телах не сходили с первых полос «Таймс» и «Дейли Телеграф» в течение полугода. Следствие продвигалось тяжело, но железная логика Веры и Филиппа, настоявших на сохранении улик, спасла их от эшафота. Эксперты Скотленд-Ярда обнаружили дневник Хьюго Гэмилтона, где он подробно описал план «высшего суда», остатки театрального грима и его отпечатков пальцев. Общество разделилось на два лагеря. Одни считали Веру и Филиппа чудом выжившими героями, другие — циничными грешниками. Репортеры буквально осаждали их дома, но Вера Клейторн и Филипп Ломбард категорически отказались от публичности. Похороны остальных жертв прошли скромно, на материке, как они и хотели — люди были погребены по-христиански. Спустя год после трагедии интерес прессы так и не угас. Последнее громкое упоминание о них появилось в колонке слухов «Ивнинг Стандарт»: корреспондент сообщал, что пара, пережившая ад Негритянского острова, тайно обвенчалась в небольшой деревенской церкви в Шотландии. Они начали новую жизнь вдали от Лондона, связанные преданностью, которую можно встретить только у людей, вместе прошедших сквозь абсолютный кошмар.