Человек, которого хоронили трижды (джен)

Минерва Макгонагалл не верила в привидения, которые просили соль.

В привидений она, разумеется, верила: некоторые из них преподавали в Хогвартсе, один регулярно пытался напугать первокурсников, а Пивз вообще был убедительным доказательством того, что смерть не всегда приносит человеку ни мудрости, ни достоинства. Но соль? Соль была чем-то совершенно иным. Соль требовала рта, язык требовал тела, а тело, насколько Минерва помнила школьную программу, после смерти имело неприятную привычку переставать функционировать.

— Передайте, пожалуйста, соль.

Голос прозвучал справа от неё.

Минерва медленно опустила вилку.

За ужином Большой зал жил своей обычной жизнью: первокурсники спорили о достоинствах квиддича, близнецы Уизли ещё не родились, иные преподаватели обсуждали предстоящие экзамены, а Альбус Дамблдор с выражением глубокой сосредоточенности пытался убедить кусок ростбифа, что тот прекрасно сочетается с лимонным пирогом. Всё было привычно, шумно и до отвращения живо.

Кроме человека, сидевшего по правую руку от Минервы.

На вид ему было лет двадцать пять. Тёмные волосы, зачёсанные назад, старомодный костюм, белая рубашка с высоким воротником. На коленях — сложенная салфетка. На лице — выражение человека, которого крайне невежливо заставили ждать ужина.

Минерва посмотрела на солонку.

Потом на незнакомца.

Потом снова на солонку.

— Вы кто такой?

— Невоспитанный вопрос, — ответил он. — Но, учитывая обстоятельства, я готов простить.

— Какие обстоятельства?

— Моя смерть, разумеется.

Он протянул руку к солонке. Пальцы прошли сквозь серебро.

Минерва почувствовала, как по спине медленно пополз холод.

Не тот холод, который возникает от сквозняка в старом замке. Не тот, что приносит приближение дементоров. Это был холод узнавания: разум ещё не успел понять увиденное, но что-то глубоко внутри уже подняло голову и приготовилось бежать.

Призрак вздохнул.

— Вечно одно и то же. Стоит умереть, и все немедленно забывают о приличиях.

— Вы сказали, что умерли.

— Неужели? Как проницательно с моей стороны.

Минерва резко повернулась к нему.

— Назовите своё имя.

Он посмотрел на неё, и впервые его лицо изменилось. Исчезло раздражение, разгладилась складка между бровями. Он стал выглядеть моложе, почти мальчишкой, которому только что разрешили остаться на празднике ещё на полчаса.

— Ты всё-таки выросла, Минни.

Вилка выпала из её руки.

Звук получился совершенно обыкновенным. Металл ударился о фарфор, кто-то за соседним столом засмеялся, профессор Флитвик попросил передать ему перец. Мир не раскололся надвое, свечи не погасли, никто не вскочил с криком.

Именно поэтому Минерва не закричала.

Она смотрела на призрака, пытаясь найти хоть одну ошибку в его лице. Неправильную линию подбородка, другой оттенок глаз, что-нибудь, что позволило бы ей решить: нет, это не он. Не может быть он. Её память хранила фотографию мальчика в школьной форме, маленькие руки, вечно испачканные чернилами, и привычку прищуриваться, когда он собирался соврать.

У призрака была та же привычка.

— Роберт? — спросила она одними губами.

— Наконец-то, — сказал он с облегчением. — А то я начал думать, что придётся представляться.

Минерва вскочила так резко, что стул с грохотом упал на каменный пол.

Несколько человек обернулись.

— Минерва? — Дамблдор поднял голову. — Что-нибудь случилось?

Она не ответила. Не могла. Её брат умер в одиннадцать лет. Его похоронили в Шотландии, в семейном склепе, рядом с родителями, и она собственными руками положила на крышку гроба букет вереска. Она помнила дождь. Помнила холодные пальцы матери. Помнила, как отец всю дорогу домой молчал, а вечером Роберта больше не стало даже в разговорах, потому что взрослые решили: ребёнку, потерявшему брата, нужно дать возможность забыть.

Она не забыла.

Никогда.

— Нам нужно поговорить, — произнесла Минерва.

— Согласен. Желательно где-нибудь, где не подают рыбу. Я теперь не могу её есть.

Он посмотрел на свою полупрозрачную руку.

— Впрочем, технически я вообще ничего не могу есть. Довольно унизительная участь, если честно.

Минерва схватила его за рукав.

Её пальцы прошли сквозь ткань, но она всё равно не отпустила руку, будто привычка удерживать близкого человека могла оказаться сильнее законов природы.

— Пойдём.

— Куда?

— В мой кабинет.

— У тебя кабинет? — Он просиял. — Вот это я понимаю, Минни. А я говорил маме, что из тебя выйдет толк.

И тут она поняла, что боится не его смерти.

Она боялась, что он снова исчезнет.

В кабинете заместителя директора было тепло. В камине потрескивали дрова, за окном шумел октябрьский ветер, а портреты прежних руководителей школы делали вид, что спят. Минерва закрыла дверь, наложила заглушающее заклинание и обернулась.

Роберт стоял у книжного шкафа, рассматривая корешки книг.

— У тебя отвратительный вкус в литературе, — сообщил он. — Ты всегда любила скучные вещи.

— Ты умер.

— Да, мы это уже установили.

— Тебе было одиннадцать.

— Неужели? А мне казалось, что я успел отметить двенадцатилетие. Хотя с датами после смерти всё несколько расплывчато.

— Тебя похоронили.

Роберт перестал улыбаться.

Впервые за весь вечер он посмотрел на неё так, будто перед ним стояла не взрослая женщина с серебром в волосах и строгим лицом, а та самая девочка, которая когда-то обещала младшему брату, что никогда его не бросит.

— Да, — сказал он тихо. — Меня похоронили.

— Тогда что ты здесь делаешь?

Он долго молчал.

— Я пытаюсь вспомнить.

Минерва подошла к столу и опёрлась ладонями о его поверхность.

— Что именно?

— Как я умер.

Слова прозвучали так просто, что она едва не рассмеялась. Не от веселья — от невозможности вместить в голову происходящее. Её брат, умерший почти полвека назад, стоял посреди кабинета и не помнил собственной смерти.

— Ты заболел, — сказала она. — У тебя была лихорадка. Целитель говорил, что…

— Нет.

— Роберт.

— Нет, Минни. Я помню, как заболел. Помню, что мама сидела возле кровати. Помню, что ты принесла мне книгу про драконов, хотя сама ненавидела драконов, потому что считала их опасными и совершенно неуправляемыми. — Он улыбнулся уголком рта. — Помню, что ты соврала, будто прочитала её целиком, а потом перепутала венгерскую хвосторогу с китайским огненным шаром.

— Я не…

— Ты ужасно краснела, когда врала. До сих пор краснеешь.

— Роберт!

— Но я не помню, как умер.

Улыбка исчезла.

— И ещё кое-что. Меня похоронили трижды.

В кабинете стало так тихо, что Минерва услышала, как осыпается зола в камине.

— Что ты сказал?

— Трижды, — повторил он. — Первый раз — в семейном склепе. Второй — где-то в другом месте. Третий раз я не видел, но слышал, как забивают крышку гроба. Очень неприятный звук, кстати. Не понимаю, почему люди выбирают дерево. Оно скрипит.

Минерва почувствовала, что ей не хватает воздуха.

— Это невозможно.

— Конечно. Я тоже так подумал.

— Ты не можешь быть похоронен трижды.

— Минни, я призрак. Думаю, мы уже вышли за пределы обычных возможностей.

Она не ответила. Вместо этого открыла нижний ящик стола, достала старую папку и начала перебирать бумаги. Пальцы дрожали, но она заставляла себя работать: даты, записи, письма, семейные документы. Что угодно, лишь бы не смотреть на человека, которого она оплакивала всю жизнь.

— Я проверю архивы, — сказала она. — Завтра же.

— Не надо.

— Я выясню, что произошло.

— Минни, послушай меня.

— Ты не имеешь права просить меня оставить это без ответа!

Роберт отступил на шаг. Его лицо стало неожиданно серьёзным.

— Я не прошу оставить это без ответа. Я прошу не искать меня в архивах.

Минерва замерла.

— Почему?

Он посмотрел на дверь.

— Потому что они узнают, что я вернулся.

— Кто?

Роберт открыл рот, но не успел ответить.

В камине погас огонь.

Не постепенно, не от порыва ветра: пламя просто исчезло, оставив в очаге чёрные поленья. Портреты на стенах одновременно открыли глаза. Один из старых директоров побледнел так сильно, что его нарисованные усы стали казаться белыми.

Роберт медленно повернул голову к окну.

— Чёрт, — сказал он.

Минерва никогда не слышала, чтобы её младший брат ругался. Даже в детстве он заменял неприличные слова выражением «дьявольский пудинг».

— Что происходит?

— Они нашли меня.

За окном, высоко над школьным двором, висела фигура.

Человеческая фигура, неподвижная в воздухе, в нескольких метрах от стекла. Её лицо скрывал капюшон, а длинные рукава шевелились, хотя ветра снаружи не было.

Минерва подняла палочку.

Фигура не пошевелилась.

Зато на запотевшем стекле появились буквы. Они проступали медленно, словно кто-то писал их невидимым пальцем с другой стороны окна.

ВЕРНИТЕ ТО, ЧТО ВЫ ЗАБРАЛИ.

Роберт подошёл к сестре.

— Минни, — произнёс он, и в его голосе больше не было ни капли мальчишеской беспечности. — Скажи мне одну вещь.

— Какую?

— Когда меня хоронили в первый раз… ты видела моё лицо?

Минерва открыла рот.

И не смогла ответить.

Потому что вдруг вспомнила: крышка гроба действительно была открыта. Она помнила белые цветы, тёмный костюм, маленькие руки, сложенные на груди.

Но лица не помнила.

Не потому, что прошло сорок семь лет.

Не потому, что горе затуманило память.

А потому, что отец не позволил ей подойти к гробу.

Он держал её за плечи и повторял, что ей не нужно смотреть, что она должна запомнить брата живым, что некоторые вещи детям видеть не следует.

И тогда, в одиннадцать лет, Минерва послушалась.

За окном фигура подняла руку.

На стекле проступила вторая строка.

СПРОСИТЕ АЛЬБУСА ДАМБЛДОРА, КТО ЛЕЖИТ ПОД ЧЕТВЁРТОЙ МОГИЛОЙ.

Роберт побледнел — если призрак вообще мог побледнеть.

— О нет, — прошептал он.

Минерва медленно повернулась к нему.

— Что находится под четвёртой могилой?

Он посмотрел ей прямо в глаза.

— Я не знаю.

Пауза.

— Но, Минни… я думаю, там лежит тот, кто сейчас разговаривает с тобой.

И в этот момент за дверью раздался голос Дамблдора:

— Минерва, дорогая, откройте, пожалуйста. Нам нужно поговорить о вашем брате.

Роберт отшатнулся так резко, что прошёл сквозь книжный шкаф.

А потом впервые за весь вечер закричал:

— НЕ ПУСКАЙ ЕГО!