Только видя смерть, можно научиться жить (гет)

Боль была осязаемой. Она пахла дешевым больничным антисептиком, выцветшими простынями и безысходностью четвертой стадии, от которой не спасали даже самые сильные анальгетики. В двадцать пять лет умирать глупо, обидно и бесконечно тоскливо. Все, что у нее оставалось в те долгие ночи, когда тело предательски угасало, — это яркий экран потрепанного планшета и сотни тысяч знаков чужих историй. Фанфики. Сказки о мирах, где взмах палочки мог исцелить сломанные кости, где существовала магия, способная повернуть время вспять или подарить вторую жизнь.

Она закрыла глаза под монотонный писк кардиомонитора, пожелав лишь об одном: если там, за гранью, что-то есть, пусть оно будет живым. Пусть в нем будет воздух, который можно вдохнуть полной грудью, не задыхаясь от кашля.

И тьма откликнулась.

Она навалилась сокрушительной волной, сжалась в точку, перекрутила пространство и вытолкнула сознание наружу с такой силой, что перехватило дух.

Холод. Пронизывающий, колючий ноябрьский ветер ударил в лицо. Но легкие… легкие раскрылись сами собой, чистые, крошечные, жадно втянувшие сырой осенний воздух. Она попыталась закричать, потребовать объяснений, но из горла вырвался лишь тонкий, пронзительный младенческий плач.

— Вернон! О боже, Вернон, иди сюда скорее!

Руки, державшие ее, мелко дрожали. Ее подняли с холодного каменного порога, завернутую в колючее шерстяное одеяло. Перед затуманенным детским взором возникло длинное, бледное лицо женщины с выступающей челюстью и глазами, полными подлинного ужаса. Петунья Дурсль. Это лицо нельзя было спутать ни с кем, даже сквозь мутную пелену новорожденного зрения.

— Что там еще такое, Пет? — послышался тяжелый топот, и в узком дверном проеме Тисовой улицы показалась массивная фигура мужчины в полосатом халате. — Кто трезвонит в такую рань?..

— Это… это ребенок, Вернон. Под дверью. В корзине. И тут… тут письмо.

Мужчина выхватил пергаментный конверт из дрожащих пальцев жены, разорвал его и пробежал глазами неровные строки, выведенные витиеватыми изумрудными чернилами. Лицо Вернона Дурсля стремительно меняло цвет: от серого к багровому, словно переваренная свекла.

— Поттеры? Твоя полоумная сестрица и ее дружок взорвали себя? — прорычал он, нервно оглядывая пустынную утреннюю улицу Литтл-Уингинга. — И этот… этот старикашка с бородой бросил отродье нам под дверь, словно дохлую кошку?!

— Вернон, тише, соседи услышат! — зашипела Петунья, судорожно прижимая сверток к себе, будто боясь, что тот испачкает ее стерильно чистый фартук. — Что нам делать? Мы не можем… не после того, что они натворили…

Вернон грубо откинул край одеяльца, чтобы взглянуть на подкидыша, и замер. Из складок шерсти на него смотрели огромные, пронзительно-зеленые глаза в обрамлении шелковистых, ярко-рыжих завитков волос. На нежном круглом лобике, едва заметный, алел тонкий, затягивающийся шрамик.

— Погоди-ка, — нахмурился Дурсль, вновь тыча толстым пальцем в пергамент. — Тут написано: «Ваш племянник Гарри». Мальчик! Они пишут про чертова мальчишку! А это девчонка!

Петунья моргнула, заглянула под одеяло и судорожно выдохнула:

— Девчонка… Но как же?.. Лили родила мальчика, я точно знаю!

Магия — великая, древняя и хаотичная сила — не терпела противоречий. Женская душа, прошедшая через боль и смерть, не могла уместиться в чужой сосуд без изменений. Мир прогнулся под естество гостьи. Из всех зачарованных списков Министерства магии, из учетных книг Хогвартса и из самой ткани вероятностей имя «Гарри Поттер» просто истаяло, обратилось в пыль, оставив лишь пустоту там, где пророки ожидали увидеть спасителя.

Вернон осклабился. Его маленькие глазки лихорадочно блеснули.

— Вот и отлично. Письмо адресовано мальчику. Если эти ненормальные когда-нибудь явятся сюда, мы скажем правду: никакого Гарри Поттера мы в глаза не видели. А эту… мы не обязаны растить чужих выродков, Петунья! Я не потерплю этой заразы под своей крышей! Ни дня!

— Вернон, но куда?..

— В Лондон. Прямо сейчас, пока город спит. Оставим у какого-нибудь приюта на окраине. Никаких бумаг, никаких следов. Пусть государство о ней заботится, мы платим налоги!

Она снова провалилась в спасительное забытье, убаюканная мерным гулом мотора старого «Воксхолла». Страха не было. Было лишь странное, пьянящее чувство: она жива. Ее тело не гниет изнутри. Сердце бьется ровно и сильно. А в груди пульсирует нечто теплое, искристое, невероятное… Магия.

* * *

В приюте святой Бригитты на востоке Лондона появление подкидыша никого не удивило, но сама девочка вызвала немало пересудов.

— Вы только поглядите на нее, сестра Марта, — шептала пожилая нянечка, отмывая годовалую кроху в теплой ванночке. — Волосы как лесной пожар, а глаза… клянусь господом, словно два изумруда. Ни капли детской бессмысленности во взгляде. Смотрит так, будто все наперед знает.

— Колдовское отродье, не иначе, — ворчала старуха, крестясь сухонькой рукой. — Настоящая Моргана. Ведьма из древних сказок.

Так безымянная сиротка обрела свое первое имя — Моргана. Она не возражала. Имя было сильным, тягучим и куда больше подходило той, кто намеревался взять от этой новой жизни абсолютно все.