Лживая. (джен)

В старинном имении тишина, которую портит только скрип старой половицы. Я сижу за столом, смотрю на бумаги, которые ты небрежно бросил передо мной, и пытаюсь унять дрожь в пальцах. Ты улыбаешься приветливо, поправляешь рубашку, представляешься и называешь детективом, объясняешь, что и где подписать, и ждёшь моих действий. А я думаю о падении, как будто я ангел, который стоит на грани.

Ты — детектив, известный гений нашего городка. А я… милая девчушка из богатой семьи. По крайней мере, так все думают. На самом деле семьи у меня нет уже полгода. Я сирота, и эту тайну я унесу с собой в могилу. Правда, теперь у меня есть другая тайна — куда тяжелее, и её я точно оставлю только при себе.

На моём любимом столе — кружка чая и печенье. На полке — нитки с иголкой, пистолет и пули. Прячу их от гостей, но ты всё замечаешь как назло. Ты смотришь на меня чуть исподлобья, пугаешь законами, будто я не понимаю, что хожу по краю лезвия. И каждый раз, когда ты начинаешь говорить строгим голосом, я невольно думаю: «Прямо как мой пёсик, когда тот кот лезет в сад — АФ‑АФ‑АФ!» Мой пёсик гавкает, а я его ругаю, а я глажу кошку и делаю вид, что всё в порядке. Я же леди — плачу тихо, незаметно, платком вытираю слёзы и стараюсь не смотреть в твои глаза, которые как будто высасывают из меня душу.

Иногда я просто поднимаю взгляд к небу. Оно такое голубое, чистое, невинное, похожее на слёзки — будто кто-то плачет высоко-высоко, и никто этого не слышит. Мне нравится думать, что если небо может быть таким нежным, значит, и в этом мире есть место чему-то хрупкому. Даже если это место — только у меня в голове.

Мой план был прост, я пообещала тебе раскрыть тайну, но надо было выполнить одно простое условие, ты согласился, считая это выгодным предложением.

Сегодня мы поднялись на крышу. Белое платье вьётся на ветру, лёгкий джаз доносится откуда-то снизу, а радио шумит так, что даже здесь слышно каждый треск помех и голос радиоведущего. Мы кружимся в последнем танце, будто ничего не происходит. Ты недовольно отводишь взгляд, но держишь меня за руку. Ты уже понимаешь, что обречён, но ещё не знаешь, в чём именно.

Я шепчу тебе на ухо странные слова — те самые, что должны были всё объяснить, но звучат как бессмыслица. Ты фыркаешь, пожимаешь плечами: «Опять эти ваши причуды, юная леди». А я улыбаюсь невинно и говорю:

— Всё будет хорошо, сэр!

И в этот момент я раскрываю свою тайну. Просто и буднично, как будто сообщаю прогноз погоды:

— Я их убила.

Ты замираешь. В глазах — шок, потом гнев, потом попытка всё разложить по полочкам, найти логику там, где её больше нет. Ты кричишь:

— Боже, как ты…

А я делаю шаг назад. Спокойно, почти вежливо, будто уступаю место у перил. И одним резким движением сталкиваю тебя вниз.

Ты падаешь. Ветер рвёт твоё пальто вместе с рубашкой, джаз обрывается, радио замолкает. А я остаюсь на крыше. Стою и смотрю, как ты исчезаешь из моего мира, из той простой вселенной. Потом снова поднимаю глаза к небу — оно всё такое же голубое, как слёзки. Ничуть не потемнело, будто ничего и не случилось, значит, я молодец!

Радио снова начинает шипеть, будто подбадривая: «Ну вот, видишь? Всё идёт как надо». Я поправляю складки на платье, вытираю платком последнюю слезинку и тихо говорю:

— Простите, сэр, я не хотела, но пришлось, вы сами виноваты.

Может, я ещё потерплю полгода. Или полтора. А может, мне уже ничего не нужно терпеть.