Мое первое интервью (джен)

— Я понимаю, тебе тяжело об этом говорить…

Худшее из возможных начал. «Понимаю» — что ты можешь тут понимать? Ты, что ли, была на его месте? Сколько раз сказала себе по дороге: никаких «я тебя понимаю» — и вот, пожалуйста, вырвалось…

— Да нет, нормально. — Опускает глаза. — Просто как-то… не верится…

— Не верится, что это могло случиться в вашей школе? — подхватываю я. — Ты знал того… парня?

Молчит. Долго. Вздыхает.

— Который стрелял? Да так, он пару лет назад закончил вроде бы… Кто-то из пацанов вроде знал, тусили…

Замолкает резко. Видно, думает, что я могу неверно понять это «тусили». Известно же, что происходило на тусовках у этого «стрелка» и его сожительницы.

— Он в школе тоже торговал?

— Не знаю. — Снова молчит. — Заходил частенько… Девчонок потом с вейпами ловили… Упаковки находили от порошков… Может, он, может, и не он…

— Тогда давай лучше о Даниле. Я по… — «Нет, хватит!» — В общем… Он же был твоим другом…

— Был… — Кратко и горько — будто уронил тяжесть, но сам не заметил и продолжает плестись, согнувшись и шаркая ногами.

Вряд ли он расскажет много — я и так знаю достаточно, прочитала и просмотрела все, что можно и нельзя. И про крашеного парня с серьгами, Никиту, которого подстрелили первым по его же дурости и по которому ревели все девчонки из класса. И про учительницу, которая успела вызвать охрану и сама чуть не погибла от ран. И про Данила, который, получив первую пулю, пытался удерживать обкуренного «стрелка», пока не прибежали охранники.

Потом из него, уже мертвого, вынули шесть пуль.

— Да, я знаю… — Голос хрипел и срывался, лицо дергалось, будто он сам раздирал его пальцами. — Когда Наталья Петровна крикнула: «Под парты!», надо было под парты… Никитос побежал и… А Данька не побежал… и прятаться не стал… Всем было сказано, а он не стал… Я тоже должен был… но я сидел под партой… Понимаете, я должен был!

Худой кулак с торчащими венами гулко стучит в такую же худую грудь раз, другой, третий. Запавшие глаза блестят. Бьется в голове насчет «нельзя заставлять вновь переживать случившееся…», но я не слушаю — мне кажется, что я сама очутилась в шкуре этого парнишки. И я вновь не могу удержаться:

— Понимаю…

Он вскидывает на меня глаза, будто удивляется. Должно быть, ждал очередной ерунды, которой уже наслушался: «Это не твоя вина», «С каждым может случиться» или какой-нибудь бред насчет бессмысленного геройства — типа, послушался бы Данил учительницы, был бы жив. А потом улыбается… ну как улыбается: уголок длинного рта дергается чуть вверх и вновь падает.

— Спасибо…

Я уже знаю, что продолжать незачем, я просто не смогу, и он не сможет. Вся теория давно улетучилась из головы. Остались только мы: девчонка-студентка, молчащая, как дура, потому что не знает, что сказать, и мальчишка-девятиклассник, задающий слишком сложные вопросы.

— Как вы думаете, — голос еще дрожит, но звучит по-взрослому, — почему так вышло? Я же не боялся, не успел испугаться… Я просто… протормозил… Но я должен был…

Я молчу — любое слово, особенно сочувствие или дурацкое «это не твоя вина», сейчас все испортит. Я просто смотрю и с трудом сдерживаю слезы. Он это видит — и продолжает смелее:

— Наверное, я всю жизнь буду спрашивать… почему я не решился помочь… и почему погиб Данька, а не я…

«Синдром выжившего», — ляпнул бы сейчас любой психолог. А я все еще не нахожу нужных слов. Просто беру его за руку, и худые пальцы дрожат в моих.

Чего-то мне не хватает для журналистской работы. Или чего-то слишком много. Но избавляться от этого я не хочу.