А не хочешь если - бери себе (гет)

В первое время у неё кружилась голова — и она не могла понять, от чего это. Может быть оттого, что открытое пространство давило на неё, хотелось куда-то спрятаться, скрыться. Но скорее всего — из-за юной жизни внутри неё. Целых двух жизней.

Когда они вырвались из чрева, крича и размахивая ручонками, когда отошла боль и расслабились руки — тогда возникли новые вопросы. Рапунцель уже не помнила, чем перерезала пуповину, не помнила, как до неё дошло, что дети любят молоко в её набухшей груди. Колдунья ничего не рассказывала ей о том, как появляются на свет младенцы. Как странно было ей во время той первой ночи в башне с ним — и как удивлялась она, отчего не застёгивается на ней платье, отчего меняется вкус к еде… Ей казалось, что салат Колдуньи уже давно как опротивел — но сейчас хотелось есть его без остановки… Интересно, а было ли так у Колдуньи, когда та рожала её? И кто же был её мужчиной?

Салат… Здесь, в лесах, салат не растёт. Ягоды вкусны, но их мало и ими невозможно насытиться. Откуда-то Колдунья брала мясо, почему-то Рапунцель никогда не спрашивала — откуда. Пришлось узнать, что мясо сначала живёт и бегает. И это было очень болезненно узнавать.

Она сумела соорудить себе простой нож из обломка камня. Сумела найти уже раненого оленёнка — как будто сам Господь прислал ей его в подарок.

— Я не хотела… — плакала Рапунцель, перерезая горло малышу. Тот глядел понимающе. Издал последний вздох — и превратился из твари Божьей в обед.

Зато теперь будет больше молока.

Она придумала им имена: пусть их, как и её, зовут в честь салатных листьев. Девочка будет Кресс, это звучит женственно, а мальчик — Мангольд. Они были такими славными и росли не по дням, а по часам — быстро ползали, становились крепче.

Иногда Рапунцель находила свежую дичь, рыбу и плоды у своего прибежища — то лесные твари приносили для неё.

— Разве вы не злитесь на меня за то, что я пытаюсь убить вас? — спрашивала у них девушка непонимающе.

Звери молчали. Если бы могли говорить — то сказали бы, что они сами больше всего на свете ценят желание вырастить и защитить своё дитя. Что это для них свято, потому они и помогают ей.

У Кресс и Мангольда начали резаться зубки — теперь они делили питание вместе с матерью. Играли с животными, что приходили к ним — обнимали за шеи косуль, позволяли лесным котам тереться об их маленькие ножки. Рапунцель причёсывала пятернёй отросшие волосы и пела для них: больше она ничего не умела, а малышей порой приходилось успокаивать — они любили поплакать и покричать.

— Тихо моя песенка по полям разносится, лишь одному она предназначается, до него доносится, подле него суждено мне жить, чтоб не пришлось больше тужить…

Тогда она и впрямь предназначалась одному — теперь их стало трое.

Волосы росли, взрослели дети. Продолжались поиски. Да, лесные твари славно заботились о ней, но не смели превышать пределы своей добродетели. Одно дело — кормить и помогать растить потомство, совсем другое же — показывать, где можно найти пропавшего отца. Они отказывались слушать Рапунцель, когда та начинала рассказывать о нём — просто сбегали прочь.

Но, как и в башне, в лесу не проживёшь всей жизни. Коса отросла до пояса, а Кресс и Мангольду уже пошёл третий год. Они начали задавать вопросы, начали мечтать о большем. А Рапунцель всё больше сомневалась в том, что он выжил тогда. Башня слишком высока, а кустарник внизу режет, как ножи.

Однажды ночью снилось Рапунцель что-то неведомое: как будто Кресс и Мангольда у неё отняли, обменяв на холодные зелёные листья. Она проснулась в холодном поту, кинулась к детям. Никогда, никогда нельзя отнимать кого-то столь дорогого! И его нельзя оставить одного, его, Принца. Если есть хоть самая крохотная надежда, что он жив, необходимо разыскать. И вернуть ему то, что ему необходимо.

— Пойдём папу искать. — так сказала она одним утром, заплетая косу — Только я не знаю, куда.

Он Принц — значит, искать надо будет замок. Знать бы только, как добраться до него.

Они снарядились в путь и отправились. Дети не плакали ни дня дороги, как будто понимали, что сейчас это им всё равно не поможет. Рапунцель пела — потому что больше никак не могла докричаться до него.

И далеко-далеко, в бескрайней чаще, Кресс отстала от них. Загляделась на куст ягод и сразу потянулась к ним.

Рапунцель обернулась, когда услышала смех дочери. Она повстречала нового зверя — бурого и косматого, со смешным лбом и глазами навыкате, который что-то бурчал. Зверь был совсем маленький — и, наверное, тоже хотел играть с ней, как и все существа на другом конце леса…

Рапунцель рванулась к кусту, успела подхватить дочь на руки — и в этот же момент свирепый рык прорвал воздух, блеснули в воздухе кинжалами когти... Здесь были другие звери, поняла она. Это был совсем иной лес…

Медведица тоже была матерью и поняла всё. Порычала и успокоилась, опустилась на огромные лапы, повела детёныша за собой. Но разве объяснить теперь Кресс и Мангольду, что путь не страшен? Теперь они рыдают и дрожат, говорят, что нет, наверное, никакого папы. Может быть, и впрямь нет.

Леса сменялись лугами, полями, равнинами. Трава перестала ласкать ноги — на замену ей пришла холодная, серая, бесплодная земля. Еда в котомке заканчивалась. Вот бы вернулось молоко, тогда всё было так просто. Если бы появились звери — но они словно специально скрылись.

Однажды Кресс вновь отлучилась — дело было ночью. И вновь повстречала зверя — такого же лохматого, косматого и злого. Зверь склонился дугой над проросшей на пустыре травкой, жадно вырывал её и засовывал в рот. Кресс сперва испугалась, но зависть к Зверю заглушила её страх.

— Можно мне тоже кушать? — спросила она; Зверь встрепенулся, повернул к ней голову. Его разодранные чёрные глазницы были наполнены гноем и засохшей кровью.

— Кто? Где? — прорычал Зверь агрессивно.

— Кушать хочу. — повторяла храбрая Кресс.

Зверь подполз на коленях, судорожно ища одной рукой перед собой, в другой он сжимал пучок травы. Малютка шагнула ему навстречу, он коснулся её плеча.

— Ты одна здесь? — спросил Зверь.

— Ещё мама и братик.

— А где отец?

— Не знаю. А кушать можно?

Зверь с замешательством протянул вперёд жухлые остатки травы на вспотевшей руке. Кресс схватила и начала грызть.

— Горько… — захныкала девочка, пытаясь прожевать колючие стебли.

— Терпи. Что же тебя мама не кормит?

— Не знает. У нас больше нет ни молока, ни животных. Вот будет папа — будет еда.

— Кресс! Кресс, доченька, куда же ты! — это был мамин голос издалека. Будто молнией ударило Зверя, он закрыл руками лицо, издал протяжный крик.

Рапунцель остановилась и ахнула. Никакая борода, никакая грязь на теле, не смогли скрыть королевича от неё. Как захотелось ей рвануться, обвить его руками — хоть грязного, хоть вспотевшего, хоть дикого…

Это она и сделала. Упала на колени и заключила слепца в крепкие объятия. Как он тогда её обнимал, нежно и страстно, когда только посадил в ней это семя, что выросло в её детей.

Молчание. Дрожь. Можно ли плакать без слов и без глаз? Зверь точно плакал так.

— Кто ты? — с ненавистью спросил слепец, и никогда ещё не слышала Рапунцель в его словах этой ненависти.

— Ты… Отчего же ты плакал, если не знаешь, кто я? — пролепетала Рапунцель, поглаживая любимого по костлявой спине.

— Я плакал потому, что твой голос, незнакомка, напомнил мне о предательнице.

— О предательнице?

— Длиннокосой лгунье. Из-за неё я больше не вижу белого света. Из-за мерзкой девки я больше не королевич, а изгой в родных краях. Она притянула меня к себе, она соблазнила меня, играла со мной. Она затянула своими сетями меня в своё ложе и я позволил себе взять её, как муж берёт жену. Но однажды, когда взбирался я в её башню по длинным волосам, она отрезала их и сбросила меня в колючий куст. Я лежал на земле и стонал от боли, а она не слышала моих криков. Её звали Рапунцель.

— О, маму тоже так… — хотела сказать Кресс, но брат ударил её в бок и она замолчала. Мангольд был сообразительней своих лет и многое уже понял. Не то, кто этот человек, но что говорить так не надо. Не надо мешать взрослым.

— Кто ты, незнакомка? Куда ты идёшь со своими детьми?

— Я ищу их отца. Нет у нас ничего и никак я не могу их защитить. Лишь отыскав его, смогу я восстановить справедливость. — горько произнесла Рапунцель.

Нет, не должна она петь ему. По песне он её узнает. Даже голос она понизила, будто изображала мужчину — пусть не думает. Пусть не знает.

— Где он?

— Я не знаю, Зверь. А где живёшь ты? Как ты живёшь? — в слезах спросила Рапунцель, проводя рукой по иссохшему, худощавому телу, еле сдерживаясь от того, чтобы покрыть его поцелуями.

— Пещера. Здесь. Недалеко. — пробормотал Зверь — Я не живу, я выживаю. Я столько раз пытался лишить себя жизни, но не мог. Осталось только цепляться за то, что осталось. Потому что одно осталось у меня. Вера в то, что я ещё повстречаю лживую пташку.

— Ты хочешь убить её?

— Незнакомка, нет у меня ни меча, ни сил. Я бы вырвал с корнем её косу, но сейчас я с трудом рву даже побеги травы. Я бы сказал, что хочу посмотреть ей в глаза, но это невозможно. Я лишь ищу её, чтобы спросить — за что? Разве не был я ласков с ней, разве не был я добр? Я так хотел вытащить её из плена, но она упиралась… — по-собачьи, как ещё недавно ползали близнецы, добирался до укрытия Зверь.

Рапунцель заглянула в пещеру. Увидела подстилку из мягкого мха, груды веток… Зверь ещё не привык к своей слепоте — бился об стены, двигался опасливо.

— Переночуй здесь, незнакомка. Здесь не страшен гром и ветер. Но не знаю, сумею ли я достать тебе и твоим детям еду. — простонал Зверь, падая на мох.

— Не беспокойся, Зверь, я придумаю что-нибудь. — произнесла Рапунцель, вводя внутрь детей — Но я не могу уйти от тебя после этой ночи.

— Отчего? Ты же ищешь мужа.

— Я ищу мужа, ты ищешь предательницу. Я хочу отблагодарить тебя за твою доброту ко мне и моим детям. Я стану тебе глазами и помогу тебе отыскать её.

— Ты не должна, Незнакомка, я никто для тебя. Уйди, не связывай себя клятвами. — прорычал слепец.

— Нет, Зверь, пока я не найду свою потерю, и ты не найдёшь своей. Я умею добывать еду и увидев твою слабость, я поняла, как много во мне силы. Я сумею разыскать здесь то, что можно убить и съесть. Потому положись на меня.

* * *

— А почему ты нам больше не поёшь? А почему он без глаз? А он тварь или человек? — вертелась Кресс у ног матери.

Рапунцель закончила набирать воду из источника, что отыскала неподалёку. Видимо, Зверь иногда сюда и добирался, однако с каждым днём ему становилось всё тяжелее двигаться.

— Он человек. — ответила она строго — Звери немы, он же говорит. Доченька, пожалуйста, не мешайся, я могу расплескать.

Она вернулась в Пещеру — укрытый почти истлевшими королевскими одеждами лежал под сводами её любимый, тяжело дыша. Рядом с ним спал Мангольд, вложив отцовскую руку в свою.

— Зверь… Я принесла тебе воду. — прошептала Рапунцель.

В мгновение он сорвался с места и принялся жадно хлебать из её рук.

— Подожди, подожди, не выпей всё. Позволь, я умою тебя. — грустно рассмеялась Рапунцель, глядя на него.

Он остановился. Разрешил ей заботливо растереть смоченной тканью его тело, от лица и до ступней. Мангольд молча смотрел на них, не понимая, отчего взрослый так легко отдаётся матушке в руки, как будто маленький. Разве взрослые не умеют всё сами?

— Почему тебя не приняли во дворце? Почему выгнали? — в слезах спрашивала Рапунцель, затачивая свой самодельный нож, чтобы побрить принца.

— Я не был нужен ещё тогда, внебрачный сын, лишённый наследства. Сейчас же я обернулся для них обузой. И сейчас, Незнакомка, я такая же обуза для тебя.

— Нет, не говори так! — вскрикнула Рапунцель — Я люблю тебя, люблю так сильно, что готова лишиться ради тебя всего! Свободы, языка, я готова обрить голову и продать по одному каждый мой золотой волосок!

— Милая, добрая женщина. Не бросай своей надежды. Твой муж где-то там, ты сумеешь разыскать его. Но я не заменю его тебе. Не введу тебя в этот грех. Однажды я уже ввёл женщину в порок, второй раз этого не будет.

— Ты говоришь о Рапунцель? Поверни подбородок, пожалуйста. Вот так. — лезвие ножа быстро снимало щетину с лица Зверя, обнажая сияющий лик королевича.

— Да.

— Разве не ненавидишь ты её?

— Ненавижу. Ничто не давало ей права так поступить со мной. Но мы не были повенчаны, а я поспешил. Я знал, что она слишком любит свою мать, чтобы уйти из плена, а я недостаточно любил её, чтобы не брать то, что казалось мне моим по праву.

— Но она согласилась принять твои ласки.

— Да, согласилась, но она даже не знала, что наши чрёсла различаются. Ей приходилось пояснять всё, как ребёнку, никогда она не видела до того мужчины. Слишком невинна она была, а я был слишком нетерпелив. Возможно, она разозлилась на меня, узнав, что несёт моё семя.

— Нельзя злиться на такой дар! — всплеснула руками Рапунцель — Нельзя не любить своё дитя и того, кто подарил его тебе! Нет, Зверь, ты дал ей высшее счастье!

— Незнакомка, я знаю только, что больше не возьму ни одной женщины. Даже по желанию, даже жены. Потому не проси у меня стать отцом твоим детям. Я люблю их, как своих. И тебя люблю, как люблю свои утерянные глаза. Но нет, не буду я тебе мужем. Прости меня. Это неблагодарно с моей стороны, ведь ты выкармливала меня и лелеяла всё это время. Ты сама ходила в лес, сама добывала дичь и фрукты, словно это ты была мужчиной, а я женщиной. Поначалу это ещё сильнее заставляло меня чувствовать унижение, но когда ты касалась меня, я понимал, что ничего не изменилось. Ты всё ещё женщина, ты всё ещё оберегаешь и заботишься, хоть твои руки и пахнут оленьей кровью. Наверняка, ты желала от меня ответа. Ведь ничего, кроме себя, не могу я тебе предложить.

— Мне нужен только мой муж, Зверь, и никто больше. — Рапунцель положила голову ему на плечо, волосы мягко защекотали его щёки.

— Так оставь меня. Я так и не понял, отчего ты так держишься за калеку. Отчего так хочешь помочь мне найти её? Поверь, она не нужна мне так сильно, как твой муж нужен тебе.

— Она нужна тебе. Я слышу, как ночами ты кричишь её имя. Мои дети просыпаются и плачут за тебя. Могу ли и я задать тебе вопрос?

— Изволь, добрая женщина.

— Как ты узнаешь её без глаз?

— Я помню, как она пела. Этого я не забуду никогда. Когда она пела, её голос был даже красивей, чем её золотые косы. Он немного похож на твой, однако по одной только речи я этот голос не отличу.

— Неужели ты будешь просить каждую женщину спеть тебе? — рассмеялась Рапунцель.

— Потому я и говорю, что поиски мои бессмысленны. Ты хотя бы можешь узнать мужа по его лицу. Какое было у него лицо?

— Глаза когда-то были карие. Теперь они красные и чёрные.

— Разве так бывает? Не колдун ли твой муж?

— Нет, я хорошо отличаю колдунов от людей. Ты встречал когда-либо колдунов, Зверь?

— Мать Рапунцели была колдуньей. Но я видел её только издалека, когда она поднималась на башню по её волосам. Она была похожа на самую обычную старуху.

— А Рапунцель?

— А Рапунцель… Я не знаю. Она как будто и вовсе из другого рода, словно её похитили в детстве. Я был молод и горяч, я обещал ей, что помогу сбежать. Хотел попробовать найти её родню. Не знаю, нужно ли вообще ей было это. Видимо, ей хватало Колдуньи. Когда я летел вниз, я слышал голос старой женщины. Он кричал мне о том, что Рапунцель предала меня.

— И ты поверил ему… — Рапунцель больше не могла скрывать боли в словах, голос надтреснут, как фарфор...

— Да.

— Один лишь голос… — слеза течёт вниз по подбородку, смачивая белесый пушок.

— Ты, Незнакомка, тоже один лишь голос. Но тебе я доверил свою жизнь.

* * *

Он встал на ноги. Он всё лучше держится на ногах, всё больше посвящает себя бытовой работе по обустройству пещеры, даже ориентируется в пространстве более ловко. А когда не может — его близнецы ведут за руки туда, куда нужно. Смеются и подбадривают. Он любит их, хоть и не разу не видел, насколько они похожи на него. Треплет их по головкам, рассказывает истории: в основном страшные, про портных, что отрезают пальцы и проказников, которых перемалывают на корм гусям… А близнецам нравится — хохочут.

— Милая женщина, я больше не позволю тебе этого. Отправляйся в путь, со мной или без меня, но я отказываюсь быть твоим третьим ребёнком. — сказал он как-то вечером Рапунцели.

— Если ты готов, то пойдём. Для начала я бы хотела дойти до твоего замка, но совсем не знаю, как он выглядит. — Рапунцель начала заранее собирать скудные пожитки.

— Зачем тебе мой замок?

— Я не могу сказать. Но для поисков моего мужа это важно. Просто другого пути я не вижу. Не знаю, видишь ли ты.

Принц усмехнулся, Рапунцель ахнула.

— Прости, прости! Боже, что я такое сказала!

— Не кори себя. Это даже смешно. Просто наши цели в кардинально разных местах — моя в башне, твоя — в замке… Твой муж был кем-то из королевской прислуги?

Рапунцель прикусила язык специально посильнее, чтобы было больно.

— Мой камердинер Шульц, он любил обманывать женщин. Если это он…

— Нет же. — покачала головой Рапунцель — Если ты хочешь отправиться к башне, я пойду…

— Не думай, я готов вернуться в замок, но если ты рассчитываешь на то, что там ещё осталось хоть что-то от моего влияния…

— Тебе больно возвращаться в замок. Я об этом и не подумала.

«Как и мне в башню». А ведь план был такой хлипкий — там же король, там же придворные, там все, кто связан с принцем. Кинуться в ноги, молить о принятии и прощении. Рассказать всё без прикрас. Послушают ли? Наверное, их мнение о королевиче падёт только ниже. Но куда ещё идти, кого ещё молить? Там его вылечат, там всё могут — может и новые глаза ему сделают, и будет живой, а она уйдёт, оставит его, уйдёт, неизвестно куда…

Они вышли в путь. Рапунцель шла, вела любимого и детей туда, куда просило сердце. Они делали много привалов, будто специально хотели сделать поход как можно более долгим.

На одном из них она вновь услышала знакомый голос, полный того, что раньше она считала материнской любовью. Колдуньи не было здесь — но чары её ползли змеями повсюду, ища беглянку, приказывая ей вернуться. То был ночной кошмар, но он казался таким реальным… Рапунцель помногу раз казалось, что она проснулась, но то был лишь сон внутри сна. Когда она наконец сумела очнуться, то обнаружила себя в объятиях у принца.

— Я… Я кричала во сне? — сразу же спросила Рапунцель, боясь, что открыла свою тайну ненароком.

— Нет. Ты просто тряслась и дрожала. — тихо произнёс принц, поглаживая её по шее.

— Как ты… Ты же не видишь…

— Услышал. Почувствовал.

«У тебя такой хороший слух, но ты не можешь услышать меня!» — вновь ей захотелось плакать.

Да, он теперь хотел защитить её. То ли чтобы отблагодарить, то ли — чтобы не казаться слишком слабым на её фоне. А может — потому что что-то в нём изменилось. Вспомнило былое. Ещё он любил трогать её волосы, проводить меж ними пальцы.

Однажды дорога привела их к покосившемуся домишке, что стоял далеко от всех остальных поселений. Вокруг дома был сад, полный увядших листов салата. Здесь жили первые люди, которых семья встретила с начала пути. Дети с радостью кинулись стучать в двери.

Им открыла пожилая пара, двое сломленных изнутри, печальных стариков с пустыми глазами. Они, почти не выказывая эмоций, пригласили путников в дом. Женщина искупала и переодела близнецов: когда Кресс примеряла платье, старушка чуть не бросилась в слёзы.

— Что с Вами, госпожа? — спросила Кресс — Я некрасивая?

— Нет, нет, милая. Просто я шила его навырост, для своей дочери. Ты так похожа на неё, у меня даже нет слов. — пояснила она.

Её супруг же знал дело в целительстве и предложил помочь принцу с его глазами. Узнав об этом, Рапунцель упала на колени и расцеловала старческие руки.

— Не стоит так радоваться. — порушил её надежды мужчина, уже когда осмотрел слепого — Слишком сильно загрязнены раны, я удивлён, что не проникло заражение в мозг. Вряд ли тут можно что-то восстановить. Только разве что чудо поможет. Жаль, на опыте своём знал я лишь злые чудеса и злое колдовство.

Всё же Рапунцель не переставала его благодарить, а принц не переставал говорить ей, что «не стоит так обо мне заботиться».

Сколько они уже тут пробыли? Этот дом как будто обрубил все их цели. Принц всё меньше говорил о своей предательнице, Рапунцель — о своём муже… Дети перестали задавать вопросы о папе — наверное, поняли.

— А зачем Вам эта трава? — как-то бестактно спросил Мангольд, указывая на увядший салат в саду.

— Это напоминание. — отвечали супруги — О том, как мы продали колдунье дочь за салатные листья.

И Рапунцель начала собирать эту головоломку из кусочков. Один за другим.

Нет, они на неё не похожи внешне.

Колдунья и то была более схожа.

Но так хочется в это верить. Так хочется перестать молчать — не только с принцем, но и с ними…

— Это было наваждение, злая страсть. — плакала старая женщина в плечо мужу — Я поедала этот салат с жадностью дьявола, а на губах моих была кровь…

— Пожалуйста, не убивайтесь. — сказал им принц — Ваша дочь может быть жива. У Колдуньи была подопечная, что тоже скорее всего не была ей родной.

— Где она? — встрепенулся старик так резко, что его скрючило от боли; Рапунцель помогла ему сесть снова.

— Скорее всего, в башне.

— Не надо. — попросила Рапунцель — Не заставляй их искать её сейчас. Это слишком опасно. И, возможно, бесполезно. Она вполне могла сбежать.

— Почему она тогда не сбежала, когда я просил её об этом? — принц спросил это без возмущения или обиды; просто спросил.

— Тогда она чувствовала себя в заточении, но её оковы были воображаемыми. После того, что произошло с тобой, она уже не могла оставаться всё той же.

— Ты так много говоришь о ней, милая. И с такой уверенностью. Как будто знаешь её.

— Ты всё ещё считаешь её предательницей?

— Нет. Нет, то говорил во мне гнев. Она такая же жертва, как и я. Возможно, её заставили меня выдать. Подумать только, больше трёх лет я даже не предполагал этого! И я смел думать, что люблю её…

К гневу и лжи легко привыкаешь, как к сладостному вкусу зелёного листа.

— Ты и есть Рапунцель, Незнакомка.

Голос задрожал.

— Тихо моя песенка по полям разносится… — вырвалось из губ.

— Это был не вопрос. Это было утверждение.

Они молчали. Потом старики поднялись с места и обняли Рапунцель. Сначала — как будто по-родительски. Затем — по-родительски, без «как будто». Ни единой слезы не пролилось из их глаз — это было тихое счастье. Принц подошёл ближе, уверенно, как зрячий. Присоединился к объятиям. Дети, держась за руки, вбежали в комнату — ничего не понимали, но рядом встали.

— А я так и не разу не спела колыбельной своему ребёнку… — прошептала старая женщина, проводя сморщенной рукой по волосам найденной дочери.

— Иногда молодой матери есть чему научить старшую. — улыбнулась Рапунцель.

— Тихо моя песенка по полям разносится, лишь одному она предназначается, до него доносится, подле него суждено мне жить, чтоб не пришлось больше тужить… — запели на два голоса Рапунцель с матерью. Тихо запели, даже в ноты не совсем попадая.

— Мама опять поёт! — захлопали в ладоши близнецы.

А после слёзы хлынули из-под ресниц Рапунцель, волнами водопада побежали по щекам.

И, оставшись в комнате одна, она долго целовала красивое лицо принца, и солёные струи вымывали из ныне зрячих глаз кровь и гной.