Крыса и имбирный пряник (гет)

— Я — твоя верная, преданная, как солдатский конь, чёрная , как морок, тень. — изрёк он, вальяжно закинув ногу на ногу. В его языке тела ни капли смирения, однако оно сквозит в его словах, истинные мотивы обнажаются, и за маской мерзавца, чёрного диктатора, видна хрупкая душа, как тонкий лёд. Вот она, вот она, любовь, что движет солнце и светила. Вожделение в его крысиных крохотных глазках, потирание рук — всё может показаться отвратительным и грязным, возбудить предубеждение — но Имбирь не согласна. Она знает, что он искренен и невинен перед судьбой. Она слепо доверяет ему. Как не доверять тому, кто пленил её сердце? Кто был с ней с начала и до конца, её Король, её брат и друг... Она кладёт руку на сверкающий в зимнем закатном солнце (он боится дневного света, но постепенно начинает привыкать) эфес шпаги и скромно кланяется. Спина уже не та, тело слабое, но это движение даётся легко и естественно.

— Тень погибнет, когда погибнет её человек. Тень следует за её человеком шаг в шаг. — продолжал он, некрасиво шмыгая носом — Сражайся за своё дело, за то, чтобы королевства узрели свет на вершине рождественского древа, чтобы не коснулись их чистых сердец холодные загребущие руки Драже, чтобы был рассвет, и блеск снежинок, и запах корицы, и рождение Сына в яслях. А я буду идти за тобой след в след, как верный Санчо Панса. Уж я-то, король ночи и дыма, знаю толк в тенях.

Имбирь молча смотрит на него, сдерживая жар слёз в уголках век. Её лицо прорезали морщины да чёрные трещины паутиной припудрили старческие щёки, да и его тоже время не пощадило, он всё больше похож на крысу, и меньше- на человека... Она уже не юна, не бодра, тело часто подводит, по рукам и ногам гуляет предательская дрожь, а рыжие кудри тронула серость грязного мартовского снега. И всё -таки он с ней, несмотря на всё это, сейчас, когда идёт война, и семь сияющих корон встали над звёздными башнями, и их армия страшна, да наша злее, мужественнее, мощнее, она жрёт города, грызёт железо и сталь, и сопротивление бесполезно — вот пыльными ошметками под крысиными зубами становятся стены башен смерти. И шпага в руках Имбирь не высыхает от белой сахарной крови солдатов Драже, тягучей, как патока, ароматной, как ярмарочный прилавок с жареными каштанами.

— Мы должны выжить. — чеканит Имбирь, чётко, как по книге.

— Мы должны победить. — склоняет голову в элегантном поклоне её любимый грызун, которому она дала имя Кристофер, "Христа несущий", самое подходящее имя для того, чья жизнь крутится вокруг Рождества. Хотя порой хочется назвать его "Крыстофер".

Он целует её жилистую руку так мягко и нежно, и протягивает свои пальцы к её талии, и вот они уже двое вкушают сладкий сироп, пахучий глинтвейн из одного горла...

Она помнит, и будет помнить до смертного одра, как он, грязный и потрёпанный, пришёл к ней на порог, когда она ещё была принцессой Четвёртого королевства, когда Драже ещё была ей мила, и когда зло ещё не встало тучами над зимней страной. Он был устал и ранен, кричал что-то, повторял "сжечь игрушки!", махал руками, как в припадке, особенно часто выкидывая правую руку вверх от сердца. Молоденькая Имбирь, рыжая, веснушчатая, крепкая, как юный бычок, как крестьянская девка, и вследствие того не по годам сильная, сама взялась выхаживать странного взрослого, посчитав своей обязанностью вытащить его из-за грани мрака. Драже скривилась, узнав об этом, помотала пальцем у виска. А тайком всё же тоже помогала, таскала медикаменты, поглядывала со стороны на чудовище, да всё радовалась, что это не к ней, а к Имбирь он пришёл на порог.

— Только не подумай ничего лишнего! Я помогаю тебе не потому, что он или ты мне нравитесь! — всегда подевалась она, тряся пальцем у румяного лица подруги. Имбирь улыбалась, трепала любимую родную душу по щеке и смотрела ей в глаза влюбленным взглядом. Тогда ещё в её душе теплилось что-то к сахарной деве, к бессердечной фее.

Крыс жестоко и безжалостно капризничал, не хотел пить горькое лекарство, не любил перевязок и смены одежды, держась за тухлые старые бинты, как за материнскую Библию, чуть что — обращался мышью и пытался улизнуть, оставить Имбирь ни с чем.

— Бесишь меня, девка. — заявлял он.

Имбирь видела, что за его спиной крыльями падшего ангела висел груз. Что-то тяжёлое, вероятно, истребление множества живых душ. Об этом они не говорили даже когда Крысиный король подобрел, и начал чаще проводить вечера рядом с Имбирь, держа её за руку и любуясь огоньками на рождественской ели. Она приносила ему миниатюрные пряничные домики, в которых жители её королевства знали толк, и он грыз их по-крысиному, всегда начиная с крыши и дымохода, разбрасывая крошки блестящей глазури. Она танцевала рядом с ним, раздвигая края огромной юбки, и маленькие придворные паяцы, полишинельчики в скоморошьих колпаках да чёрных масках, прибегали его порадовать, выдавая невиданные па да коленца. Он смеялся хитро, по-ехидному, по злому, а ведь всё таки смеялся, хмурил крысиный нос, болтал белоснежными растрёпанными волосами. Всё же что-то в нём просыпалось, раскрывалось, проклевывалось.

Он засыпал рядом с ней на одной кровати, и шептал во сне, посапывая, как лошадка: "ты не позитивна, ты бесперспективна...", обращаясь, по видимому, к Имбирь. Имбирь поправляла его одеяло и уходила учиться обращаться со шпагой. На его колкости она не обижалась — капризная Драже шутила над ней ещё злее.

Имбирь и сама не знала, почему забота о нём вызывала в ней такую материнскую нежность и такое желание держаться с ним рядом. Видимо, она всегда любила делать что-то для людей, не всегда желая ответа на это взамен.

Она поняла это вдвое сильнее, когда взошла на трон, а втрое — когда началась война — мышиные воины нуждались в помощи, полишинели дрожали от холода, и Имбирь воистину стала для всех "матушкой" — незапятнанным, ясным образом вечной женственности, как рождественская дева в яслях. Недаром от рук юной Имбирь пахло не только пряниками, а ещё и миром...

Он был с ней всё это время. Ей казалось, что он уйдёт, как только поправится, но он остался. Расправил свою военную форму и вновь заблестели эполеты. Расплачивался за лечение, помогал, как мог. Говорил с ней часами, воевал на её стороне бесстрашно, и в глазах его был огонь, присущий лишь тому, кто стирает миры мановением пальца и уничтожает души без жалости. Жутко попасть к такому в немилость. Даже Имбирь это понимала. Хорошо, что они на одной стороне.

— Джинджер, малютка Джинджер... — Крыс накручивает её рыжий локон на палец — Не пора ли нам подумать о младенце?

Имбирь целует его в губы, быстро и обрывочно.

— Не в этот тёмный час. — молвит скромно она — Не время в мир рожать дитя в стране меж тишины могил...

— И сонм комет, с небес летя, поёт о гибели светил... — лениво продолжает Кристофер, покачиваясь на своём стуле — Ты всегда думаешь о других, настолько, что порой за своей заботой не видишь того, что им истинно нужно.

— Лучше пофехтуй со мной. — буркнула Имбирь, обнажая свой меч — Сейчас мне нужно сильное тело.

И они бьются вдвоём, высекая искорки из клинков, а потом танцуют: нежное па-де-де для двоих на большой цирковой арене, Имбирь ходит на длинных мысочках и крутится, как ручка шарманки, Король придерживает её, поднимает вверх, та-та-та-та-та та-та-та...

Их губы соединяются.

Король Кристофер оборачивается крысёнком и падает на открытые руки Имбирь.

— Всегда ты так делаешь в самый неподходящий момент. — жалуется она, гладя малыша по головке. Тот лижет её пальцы.

Имбирь хочет, чтобы всё поскорее закончилось. Чтобы её верная тень отдохнула и оправилась от боя, чтобы многоголовое чудовище уснуло у неё в руках. Но покой им только снится.

Они с Кристофером ласково сплетают руки. Два воина на выжженном поле в снегопад, в холодных сумерках, старая женщина с широкой юбкой, и старый мужчина в форме офицера. Снежинки застыли на их ресницах, мороз раскрасил щеки в пунцовые оттенки.

— И даже если я пойду долиной смертной тени... — шепчут холодные губы Имбирь.

— Не убоишься зла. — заканчивает Король, и по его тону слышно, что он — часть того зла, которого стоит бояться.

Имбирь не расспрашивает его о прошлом — словно в глубине сердца знает, что ужаснется, отвратится, разозлится. Слишком уж ей важна человечность. А ей хочется любить его, как своего мужа.

Когда-нибудь он сам расскажет. Они ещё не готовы к этому, но как война закончится и наступит рождественское утро, всё прояснится, и убитый обнимет своего убийцу, и будет уже не важно, кто был с кем и против кого.

Они целуются ещё раз, последний, перед боем.

— Не торопи меня, Джинджер. — шепчет Кристофер. — Я сам всё открою в утро Рождества.

— Мне не страшно. — рекла Имбирь в ответ.

Король обращается трехголовым чудищем, Имбирь достаёт меч. Двое прислоняются спинами друг к другу, сталь к стали, пламя к пламени.

Бьют часы на старой башне, звенят бубенцы, и в поле зрения появляется девочка Клара, и её шаги легки, как у балерины.

— Удочерим? — шепчет Кристофер, как будто угадав мысли любимой. Та молчит. Ну конечно же. "Всему миру мама" не может пройти мимо одинокой души.

В ответ Имбирь только мягко касается хвоста Крысиного короля.

Всему своё время.