Меньше чем Дайлис (джен)

10 августа 1741 года

Дайлис Дервент сияла от радости, садясь на табурет, выбранный художником для ее официального портрета. Сам процесс рисования и работы моделью никогда не привлекал ее ранее: в тех немногочисленных случаях, когда ей удавалось усидеть достаточно долго для этого, она мысленно перебирала то множество вещей, которыми могла бы заняться. Но теперь было иначе. Она горела от нетерпения приступить к новой для нее роли директрисы и собиралась насладиться каждым ее мгновением, даже самым досадным.

— Поверните голову влево, — не допускающим возражений тоном распорядился художник, Уильям. — Теперь не двигайтесь.

Она сделала как велено, замерев, словно каменная опора, каковой она рассчитывала однажды стать для детей. В груди потеплело при мысли об этом. Какая же честь ей оказана — стать частью достославной истории Хогвартса! Ей оставалось надеяться, что она с честью справится со своей должностью.

Краем глаза она видела, как Уильям потянулся за кистью и окунул ее в одну из коробочек с краской у мольберта. Она вскользь задалась вопросом, с чего он начнет.

Непродолжительное время спустя ею овладела скука, и ее взгляд оценивающе прошелся по комнате — вернее, той части комнаты, что была ей видна. Она уже закончила расставлять свои вещи, но место все еще казалось ей чужим. Вскоре ее глаза остановились на портретах директоров и директрис, развешанных по стенам. Как ей сказали, они здесь для того, чтобы по мере сил наставлять ее и помогать ей во время ее срока на посту. И однажды, если она к моменту своей смерти зарекомендует себя достойной, ее портрет тоже водрузят на стену рядом с ними, чтобы ее дух мог продолжать исполнять свой долг в грядущие столетия.

5 апреля 1768 года

— Вы... Она была храброй женщиной, — закончил действующий директор и отвернулся, словно более не в силах на нее смотреть.

Дайлис утерла слезы с глаз. Слушать о смерти ее человеческого «я» в возрасте шестидесяти трех лет оказалось тяжелее, чем она ожидала. За исключением своего создателя и теперь этого мужчины, та была единственной, с кем Дайлис была знакома, но она полагала, что сохранит некую долю эмоциональной отстраненности. Однако же, слушая о том, как эта ведьма умерла, защищая своих учеников от сбежавшего дракона, Дайлис ощущала себя так, будто она сама пожертвовала собой, давая своим подопечным время сбежать.

«Полагаю, это означает, что Дайлис удалось создать меня по своему подобию», — подумала она и ощутила от той мысли и гордость, и тревогу одновременно. Она более двух десятилетий изучала жизнь этой женщины и ее качества, но даже не осознавала, какими настоящими они будут для нее.

Поймав свое отражение в зеркале, висевшем на стене напротив ее шкафа, она отметила, как сильно изменилась с тех пор, как ее только нарисовали. Волосы, когда-то светлые и золотистые, выцвели в яркое серебро, а от глаз крылышками разбегались легкие морщинки. На ней по-прежнему была та мантия, что женщина надела в день создания портрета, но стиль ее изменился сообразно велению моды.

Заклинания, наложенные на нее художником, хорошо справились со своей задачей. Она старилась вместе с женщиной до самого дня ее смерти. Она никогда не будет всем тем, чем была Дайлис, но она не знала ничего, кроме Дайлис. «Я и есть Дайлис, — подумала она, утешаясь тем, что грядет, — и через меня она останется жить… навеки».

* * *

2 сентября 1790 года

Дайлис бродила по портретам Хогвартса, наслаждаясь видами, и искала заблудившихся или растерянных учеников. После лет, проведенных взаперти в шкафу, в ожидании, пока ее человеческое «я» вернется и расскажет ей еще о себе, лучше всего на свете было ощущать себя нужной и при деле. Другой ее портрет висел в Мунго, так что она могла перемещаться между этими местами в свое удовольствие. В школе или больнице всегда было чем заняться, всегда находилась работа, будь то помощь ученикам или ободрение юных целителей.

Заметив в конце коридора маленького мальчика, Дайлис улыбнулась и перешла к ближайшему к нему портрету. Мальчик смотрел на листок пергамента таким наивным и беспомощным взглядом, что сразу становилось понятно: он первокурсник.

— Добрый вечер, — поприветствовала она его. Мальчик вздрогнул и растерянно закрутился на месте. — Я здесь, дорогой. На картине.

Когда он встретился с ней взглядом, она увидела, что глаза его блестят, готовые пролиться слезами.

— Ты потерялся? Здесь, в Хогвартсе, так легко заплутать; это ведь большой замок, верно? — Он опасливо кивнул, и она продолжила: — Не расскажешь мне, куда ты направлялся? Прежде я была тут директрисой и потому должна знать, где это. Но, разумеется, даже я порой сбиваюсь с пути.

Мальчик невольно улыбнулся ее шутке.

— Мне нужно найти Астрономическую башню.

— Неудивительно, что тебе не просто было ее отыскать! Она далеко отсюда. Если тебе угодно, я могу указать тебе туда дорогу.

Его лицо озарилось благодарной улыбкой:

— Да, пожалуйста.

— Тогда следуй за мной.

По пути через замок она расспрашивала его о первых двух днях в школе. К той поре, когда они достигли нужного класса, он улыбался и смеялся, словно позабыв про все заботы. Когда они прибыли, его уже ожидал одноклассник, и она оставила его, ласково посоветовав впредь обращаться за помощью к портретам.

Она вернулась в кабинет директора и, собираясь теперь посетить свой портрет в Мунго и навестить новых интернов, напевала про себя негромкую песню. Ее человеческое «я» в работе директрисы более всего любила общение с младшими учениками, и теперь Дайлис понимала, почему.

Она была рада, что сможет заниматься этим вечно. Она была молода для ведьмы и, в отличие от своего живого двойника, ее не сдерживали ограничения человеческого тела.

* * *

6 мая 1876 года

Глаза Дайлис резко распахнулись: Юпаксия Моул, нынешняя директриса, в панике вывалилась из камина. Тяжело и с хрипом дыша, она обернулась к стене с портретами.

— План Ранкоруса изгнать Пивза провалился, и полтергейст беснуется. Он сбрасывает оружие и угрожает ученикам. Амброуз, известите деканов — необходимо немедленно эвакуировать учеников. Дайлис, прикажите домовикам, чтобы нашли своей магией потерявшихся и собрали их. Остальные — идите по всем картинам в замке и всем ученикам, которых встретите, скажите укрыться или бежать.

Дайлис очень не по-дамски подхватила юбки и метнулась прочь из своей рамы, не обращая внимания на поднимающийся позади нее гвалт. После ста восьми лет блуждания по школе ноги сами собой принесли ее к кухне кратчайшей дорогой. Там она быстро переполошила эльфов, и те, хором щелкнув пальцами, аппарировали.

Не переведя дыхания, она развернулась на каблуках и побежала обратно. Надо было предупреждать учеников и извещать привидений.

Ее встретил громкий гул спешащих к дверям учеников, гомонящих несмотря на все попытки учителей воззвать к порядку. Пройдя мимо, она решила завернуть к туалетам и крикнуть тем, кто там был, эвакуироваться.

Дайлис резко остановилась, увидев Пивза: тот гнался по коридорам за мальчиком, безумно хохоча и издеваясь.

— Пивз, стой!

Он скорчил рожу, но больше ничем ей не ответил.

Она бросилась вперед…

…только чтобы налететь на твердую стену, отбросившую ее назад. Потерев лоб, чтобы ослабить боль, она зло посмотрела на то место, где, как она знала, располагался стеклянный барьер портрета.

Так легко было забыть, что она жила не в том же мире, что и все остальные. Поскольку она не знала другой жизни, прежде это ее не беспокоило. В первый раз она почувствовала себя запертой, ограниченной той нарисованной страной, где она обитала. Она могла делиться своим знанием и исполнять поручения, сколько ее душе было угодно, но не могла вмешаться в физическом смысле. В отличие от ее предшественницы-человека, она не могла отдать жизнь, чтобы защитить своих подопечных.

Она могла жить вечно, но ей недоступно было то, что с такой легкостью делало ее человеческое «я».

Громкий треск разнесся в воздухе, и Пивз испуганно отпрянул. Между ним и ребенком появилась домовушка, дерзко сверкнула глазами.

— Ты сейчас же уйдешь, не то Тилли тебя заставит.

Полтергейст сбежал, оставив Дайлис и Тилли наедине с протрясенным ребенком. Домовушка поспешила заняться мальчиком, а Дайлис устало прислонилась к стеклу портрета, жалея, что не может тоже быть с ними.

* * *

8 января 1920 года

Дайлис вздохнула, расхаживая туда и обратно в пределах своей рамы, пытаясь потратить хоть часть неизрасходованных сил. Остальные портреты, украшавшие кабинет директора, косились на нее, но, к ее облегчению, воздержались от того, чтобы комментировать ее непокой. Непосредственно после выходки Пивза все они пытались поговорить с ней о внезапной смене ее настроения, но, кажется, смирились с тем, что она не намерена с ними об этом беседовать.

Тот день изменил все. То, что прежде дарило ей простодушную радость, теперь не приносило ничего кроме досады. Вместо того, чтобы наслаждаться своей способностью помогать ученикам справляться с их бедами, она, общаясь с ними, думала лишь о том, насколько она, по сути, беспомощна. Вместо того, чтобы получать удовольствие от общения с молодыми целителями, она испытывала только горечь от того, что не сможет помочь пациентам лично.

Люди это заметили; она знала это. Когда они думали, что она спит, прочие портреты перешептывались о том, как изменилось ее настроение. Они говорили, что заклинание сработало слишком хорошо, что она, старея все эти годы вместе с настоящей Дайлис, стала до того похожа на нее, что ее рассудок ныне отчасти человеческий. А Дайлис как-никак была ведьмой действия и предпочитала прилагать знания на практике, а не копить их.

Поначалу она не придала этим слухам значения… пока не заметила, что директора предпочитали каждые несколько лет перерисовывать свои портреты. Это означало, что у них было не так много времени, чтобы передать свои знания и опыт новым портретам; но, судя по всему, в том-то и была вся суть.

Отчасти от этого ей стало легче. Пусть такой порядок был не столь эффективен, как ее, но тогда прочие портреты не начнут со временем испытывать того же беспокойства, и если теория была верна, то оно того стоило.

Но верна та была или нет, для Дайлис в любом случае было уже слишком поздно. Портреты были зачарованы от вреда, магического и не только, и потому ей предстояло остаться такой, как есть.

Навсегда.

* * *

6 мая 1978 года

Сидя на своем портрете в Мунго, Дайлис теребила краешек рукава и размышляла, каково бы это было — менять мантии каждодневно, как это делают люди. Одна из дам с четвертого этажа была изображена в своих покоях, и потому ей были доступны разнообразные наряды, чем та частенько пользовалась. Однако Дайлис это казалось бесполезной тратой времени.

Впрочем, ей все таковым казалось.

С усталым смирением она взглянула на двоих людей, ввалившихся в парадные двери Мунго и направившихся к привет-ведьме. С самого начала войны больница была особенно загружена. Больше всего случаев были последствиями мелких стычек, но и они требовали незамедлительного внимания. Целителей не хватало, все они были уставшими, но она мало что могла с этим поделать.

Но Дайлис — живая Дайлис — поклялась защищать пациентов и помогать им по мере своих сил.

Поэтому она глубоко вдохнула и, отложив в сторону свои чувства, переместилась на картину поближе, дабы исполнить свое обещание.

25 июня 1995 года

Когда Альбус Дамблдор вошел в свой кабинет за несколько часов до полуночи и прикрыл за собой дверь, его встретило гробовое молчание. Всех портретов уже достигли слухи о событиях предыдущей ночи, но никто из них не желал верить, что те правдивы. В таких местах, как Хогвартс, слухи разносились стремительно, разрастаясь и искажаясь, и из искры возгоралось пламя. Было возможно — маловероятно, но все же возможно, — что в этом было дело и сейчас.

Но когда он обернулся к ним, на лице у него была безграничная усталость.

— Я боюсь, — начал он своим неизменно спокойным голосом, — то, чего мы опасались больше всего, свершилось. Министерство отказывается мне верить, но лорд Волдеморт вернулся… и он убил Седрика Диггори.

Дайлис упала на колени; крики ярости и отчаяния затопили комнату. Воспоминания о первой войне до сих пор преследовали ее в кошмарах. Слишком много было тогда потерь, слишком много боли, слишком много трагедий. И сейчас они возвратились к тому же: выиграли одну войну лишь для того, чтобы увязнуть в новой.

И так будет без конца. Так будет снова, и снова, и снова, и снова, пока все войны не сольются в одну большую войну. Если история повторяется, Дайлис обречена на этот бесконечный цикл, запертая в своей клетке из стекла и краски.

Она все отдала бы, лишь бы освободиться. Не просто чтобы помочь — чтобы быть способной жить и умереть, как это делают люди.

Как сделала «настоящая» Дайлис.

Она закрыла глаза, ловя ртом воздух. В этом-то все дело, верно? Она была Дайлис, но в то же время нет; она была ее тенью, проклятой идти по миру вечно.

Она снова открыла глаза. Пусть так, пусть она меньше чем Дайлис, но так или иначе ей следовало исполнить свой долг.