Яблоко (гет)

В Хогвартсе существовало несколько вещей, которые считались совершенно неоспоримыми.

Например, что профессор Макгонагалл никогда не опаздывает, что пироги миссис Уизли способны примирить с жизнью даже самого несчастного человека и что Луна Лавгуд, безусловно, была девочкой несколько странной.

Последнее обстоятельство, впрочем, не мешало ей быть счастливой.

По крайней мере, так полагали окружающие.

Впервые Седрик Диггори обратил на неё внимание в один из тех ноябрьских вечеров, когда дождь барабанит по стёклам с настойчивостью кредитора, а ученики торопятся в Большой зал, спасаясь от холода.

Луна сидела на подоконнике в пустом коридоре и разговаривала с окном.

— Вы ошибаетесь, мисс Лавгуд, — произнёс Седрик, остановившись неподалёку. — Окна не умеют отвечать.

— Разумеется, умеют, — сказала Луна. — Просто большинство людей слишком громко разговаривают, чтобы их услышать.

Седрик рассмеялся. Но не так, как смеялись другие.

Он не стал звать друзей, не повторил её слов кому-нибудь на потеху и даже не спросил, здорова ли она.

Вместо этого он посмотрел на дождь. Затем на окно. По стеклу непрерывным потоком стекали капли, а в пасмурной глубине отражался профиль светловолосой девочки с рассеянным взглядом.

— И что же оно вам говорит?

Луна немного подумала.

— Что сегодня кто-то очень одинок.

Седрик перестал улыбаться.

Ему вдруг вспомнился отец, который в последнее время всё чаще задерживался на работе, и собственное отражение в окне поезда, возвращавшегося из Лондона. Ему вспомнилось, каково это — быть человеком, от которого все чего-то ждут, и не иметь возможности признаться, что иногда тебе страшно не оправдать ожиданий.

— Возможно, — сказал он.

И это было первое, что Луна полюбила в Седрике Диггори: он не стал спорить с тем, чего не понимал.

В последующие недели они встречались чаще.

Седрик иногда приносил ей яблоки из Большого зала. Луна рассказывала ему о существах, которых он никогда не видел, и о людях, которых он видел ежедневно, но, по её мнению, понимал недостаточно хорошо.

Однажды она сообщила ему, что у него очень грустные плечи.

— Не знал, что плечи могут грустить, — заметил он.

— У ваших получается особенно хорошо.

Он рассмеялся.

А потом, к своему удивлению, рассказал ей о том, что боялся проиграть предстоящий матч.

Луна выслушала его с серьёзностью, которой он не ожидал.

— Вы ведь знаете, Седрик, что если человек проиграл соревнование, это ещё не означает, что он стал хуже?

— Знаю.

— Тогда почему вы так боитесь?

Он не ответил.

Луна протянула ему яблоко.

— Вот. Это вам поможет.

— Яблоко?

— Нет. То, что вы не обязаны сейчас ничего объяснять.

И Седрик подумал, что, возможно, она была самой доброй девочкой из всех, кого он знал.

В тот год выпал особенно ранний снег.

Седрик погиб в начале лета.

А Луна узнала об этом так, как узнают о смерти люди, которым никто не приготовил подходящих слов: случайно, среди чужих голосов, в тесноте коридора, где пахло мокрой шерстью и каменными стенами.

Ей сказали, что он умер.

Что это произошло на кладбище.

Что он не успел даже испугаться.

Последнее было неправдой, подумала Луна. Все люди успевают испугаться. Просто иногда никто не успевает этого заметить.

Она не плакала в тот день.

Она пошла к тому самому окну, возле которого они впервые разговаривали, и долго смотрела на сад.

На следующее утро она принесла туда яблоко.

Положила его на подоконник.

И сказала:

— Сегодня дождь опять говорит о вас.

Много лет спустя Луна Лавгуд так и не научилась понимать, почему люди считают любовь чем-то, что должно непременно закончиться вместе с присутствием любимого человека.

Она продолжила жить дальше. Всё увереннее уходя от обыденности туда, где неважно, есть ли кому удивляться её странностям.

Но в ноябрьские вечера, когда дождь стучал в окна, она иногда вспоминала одного юношу с грустными плечами.

И думала, что, должно быть, некоторые люди приходят в нашу жизнь не для того, чтобы остаться.

А для того, чтобы однажды, в самый обыкновенный дождливый день, мы обнаружили: мир умеет быть добрым.

Даже если совсем ненадолго.