По ту сторону сказки (гет)

Гермиона проснулась и первым делом потянулась к прикроватной тумбочке. Пальцы нащупали только палочку. Телефона, конечно, не было.

Третий день подряд Гермиона машинально искала телефон, прекрасно зная, что тот лежит выключенный на дне чемодана. Старосты вернулись в Хогвартс на несколько дней раньше остальных учеников, и этого времени оказалось достаточно, чтобы она успела заново возненавидеть одну из особенностей замка: магловская техника здесь по-прежнему не работала. Можно было победить Волан-де-Морта, несколько раз спасти магическую Британию и за одно лето почти полностью восстановить разрушенную школу, но заставить мобильный телефон ловить сигнал в пределах Хогвартса оказалось невозможно. Где-то всё-таки существовали границы магии.

Наверное, Рон уже проснулся. Или нет. Гермиона представила его растрёпанным, сонным, с отпечатком подушки на щеке и улыбнулась. У Чарли день начинался неприлично рано, если верить последнему письму Рона, в котором тот на две страницы жаловался на то, что драконам совершенно плевать, герой ты войны или нет: если кормление назначено на пять утра, будь добр явиться в пять.

В конце стояла приписка другим почерком:

Он врёт. Вчера проспал до половины шестого.

Чарли.

Гермиона тогда рассмеялась вслух.

После Битвы они почти всё лето провели в Норе. Иногда Гермиона возвращалась домой: разобрать документы, написать очередное письмо в Австралию, поговорить с колдомедиками и получить очередной безупречно вежливый ответ о том, что состояние её родителей стабильно и им требуется ещё время. Ещё время. Эти два слова уже начинали вызывать желание что-нибудь разбить. Поэтому она снова ехала в Нору: к Молли, которая начинала кормить её практически с порога, к Артуру, однажды сорок минут расспрашивавшему о тостере, к Джинни, к Гарри, к Рону. Особенно к Рону. Впервые за очень долгое время всё действительно было хорошо.

Гермиона любила Рона. Это не было сложной мыслью, не требовало анализа, сравнений и двадцати семи аргументов за и против — что само по себе для неё было почти новым жизненным опытом. Она просто его любила. Его дурацкие шутки, большие тёплые ладони, веснушки на плечах, то, как он смеялся, запрокидывая голову, и то, каким серьёзным становился, когда говорил о будущем, хотя потом неизменно смущался собственной серьёзности.

Решение уехать к Чарли далось ему тяжелее, чем он пытался показать. После смерти Фреда все Уизли старались чаще оказываться вместе: дольше сидели за ужином, находили поводы заехать в Нору, задерживались на кухне даже тогда, когда говорить было особенно не о чем. Чарли оставался единственным, кто по-прежнему жил далеко, и Рон захотел к нему. Не сбежать, не уйти от неё — просто побыть рядом с братом. Заодно попробовать что-то новое и научиться ремеслу, которое нравилось ему куда больше перспективы годами сидеть над бумагами где-нибудь в Министерстве.

Гермиона его поддержала. Это совершенно не помешало ей в первую ночь после отъезда Рона полчаса смотреть в потолок и размышлять, сколько симпатичных девушек работает в драконьем заповеднике. Наверняка немало. Рон был высокий, широкоплечий, после нескольких лет квиддича и года беготни по лесам — очень неплохо сложенный. Рыжий, весёлый, герой войны. Отлично, Гермиона. Может быть, сразу составить список его преимуществ и разослать всем потенциальным соперницам?

Она тоже была вполне ничего. Более того, Рон её любил. Какая-нибудь румынская укротительница драконов с великолепной грудью могла попробовать свои силы, конечно, но Гермиона намеревалась сохранять достоинство. По крайней мере большую часть времени.

От каменного пола потянуло холодом, едва она выбралась из постели.

— Прекрасно, — пробормотала Гермиона и сунула ноги в тапочки.

Через двадцать минут борьбы с волосами, чар и нескольких магловских средств, привезённых из Лондона, отражение в зеркале стало приемлемым. Белая рубашка, тёмная юбка, мантия, значок старосты. Его Гермиона поправила особенно тщательно.

Вернуться сюда было её собственным решением. Гарри долго пытался убедить её, что после всего, что они сделали, никто не станет задавать вопросов, если она сразу пойдёт дальше. Министерство с удовольствием приняло бы её почти на любую программу стажировки для начала карьеры. Именно поэтому Гермиона отказалась. Она хотела закончить Хогвартс нормально, сдать ЖАБА и получить результаты, которые принадлежали ей самой, а не Гермионе Грейнджер — героине войны.

Что будет после, она уже примерно знала. Её всё сильнее тянуло к колдомедицине, но не столько к самой практике, сколько к тому, что находилось вокруг неё: исследованиям, системам, возможности соединить магловские знания с магией. Магловская медицина, химия, технологии — Гермиона не видела ни одной разумной причины, по которой их нельзя было бы изучать вместе с магией. Подробный план уже существовал у неё в голове и занимал там привычно много места. Гермиона любила планы; с ними хотя бы было понятно, что делать дальше.

✦

Хогвартс пах почти так же, как раньше: камнем, сыростью, пергаментом и древесным дымом. Откуда-то тянуло сладким запахом выпечки — кажется, черничных маффинов. И всё-таки замок был другим. Его восстановили удивительно быстро. Здесь и там попадался камень чуть светлее остальных, новая дверь на месте той, что была выбита заклятием, кусок стены без привычной трещины. Но сильнее всего Гермиона замечала отсутствие двух людей, которые последние семь лет почти неизменно существовали где-то рядом.

Гарри теперь просыпался в Лондоне и шёл то на очередную встречу в Аврорате, то на выступление перед людьми, которым зачем-то было необходимо лично услышать от него, что всё будет хорошо. Сам Гарри, подозревала Гермиона, предпочёл бы проводить это время в комнате без окон и людей, но пока терпел. Рон просыпался где-то среди драконов, а она шла на завтрак без них обоих. К этому ещё предстояло привыкнуть. В конце концов, они не могли до сорока лет ходить втроём по коридорам и решать все проблемы магической Британии — хотя, зная их удачу, полностью исключать такой вариант Гермиона не стала бы.

В Большом зале было шумно. Она устроилась за гриффиндорским столом рядом с Джинни и почти сразу оказалась втянута в спор о расписании.

— Я просто говорю, что ставить трансфигурацию первой парой в понедельник — это проявление жестокости, — заявила Джинни.

— Ты говорила то же самое про зельеварение.

— Потому что зельеварение первой парой — тоже жестокость.

— А какая пара тебя бы устроила?

Джинни задумалась.

— Никакая.

— Поразительно конструктивно.

— Спасибо.

Макгонагалл разговаривала с профессором Флитвиком, время от времени поглядывая на часы; через несколько минут должна была начаться приветственная речь для вернувшихся учеников. Гермиона уже собиралась спросить у Джинни, получила ли та утром сову от Гарри, когда двери Большого зала открылись и вошли слизеринцы.

Она посмотрела на них почти машинально. Забини. Нотт. Малфой.

Гермиона чуть нахмурилась. Блейза Забини и Теодора Нотта она, разумеется, прекрасно помнила — семь лет учились на одном курсе. Но рядом с Малфоем прежде почти неизменно были Крэбб и Гойл. Эта троица настолько прочно отпечаталась в памяти, что к другой картинке пришлось привыкнуть. Забини выглядел примерно так же, как раньше: высокий, безупречно одетый, с выражением лица человека, которому окружающий мир пока не доказал собственной полезности. Нотта Гермиона помнила сдержанным и немногословным — он чаще наблюдал за разговором, чем вмешивался в него, но обычно оказывалось, что не пропустил почти ничего. Сейчас он что-то говорил Забини вполголоса.

Взгляд Гермионы скользнул по ним и остановился на Малфое. На этот раз — намеренно.

Он изменился. Разумеется, все они изменились; после такого года было бы странно остаться прежними. Но с Малфоем разница казалась особенно заметной. Гермиона слишком хорошо помнила мальчишку, который ходил по коридорам в окружении двух приятелей, бросался словом «грязнокровка» с такой лёгкостью, словно речь шла о погоде, и был абсолютно уверен в устройстве мира, потому что это устройство с рождения объясняли ему как единственно правильное. Сейчас того мальчишки перед ней не было.

Наверное, невозможно было смотреть на него совсем по-прежнему, зная, что последний год Волан-де-Морт и Беллатриса жили в его доме. Гермионе не требовалось воображение, чтобы понимать, каким местом стал Малфой-мэнор: ей самой хватило нескольких часов там, чтобы помнить их до конца жизни. Она слышала о судах, о Нарциссе, о том, как поступок его матери повлиял на отношение к семье, о деньгах, которые Малфои теперь вкладывали в восстановление магической Британии. Но до этой секунды всё это существовало для неё скорее вокруг фамилии Малфой. О самом Драко она почти не думала.

За год он словно стал старше сразу на несколько лет. Исчезла подростковая угловатость, плечи стали шире, движения — спокойнее. Черты лица заострились, но не выглядели болезненными. Он был всё ещё слишком бледным, слишком светловолосым и двигался с той же врождённой уверенностью человека, которому с младенчества объясняли, что пространство обычно освобождается перед ним само. Только теперь в нём почти ничего не осталось от мальчишки, которого Гермиона помнила. До этого момента она как будто по привычке продолжала видеть в нём того же Малфоя, которого знала с одиннадцати лет. Теперь это почему-то перестало получаться.

Малфой что-то сказал Нотту и, садясь за стол, подтянул рукав рубашки выше по предплечью. Вот тогда Гермиона посмотрела на его руки. Не специально — во всяком случае, ей хотелось так думать. На предплечье проступили вены. Кисть была широкой, пальцы — длинными и аккуратными.

Какого чёрта я вообще смотрю на его пальцы?

Выше оказались губы. Та же знакомая линия рта, которая раньше почти всегда изгибалась в неприятной усмешке, только сейчас Гермионе почему-то пришло в голову совсем не то, что хотелось бы. Она опустила взгляд в чашку.

— Всё нормально? — спросила Джинни.

— Да, — слишком быстро ответила Гермиона и тут же обожгла язык чаем. Прекрасно. Просто Великолепно.

Она снова посмотрела в сторону слизеринского стола — исключительно потому, что человек имел полное право смотреть по сторонам. Малфой как раз поставил кубок и встретился с ней взглядом. Ничего в его лице не изменилось: он не улыбнулся, не поднял бровь, никак не показал, что придал этому значение. Но Гермиона первой отвернулась. Слишком уж это было похоже на то, что её поймали именно на том, что она делала, — разглядывала его.

В конце концов, ничего странного не происходило. Драко Малфой вырос и оказался привлекательным мужчиной. Это был всего лишь факт, а с фактами Гермиона обычно справлялась прекрасно. Она любила Рона; Малфой оставался Малфоем. Ничего из этого не менялось от того, что у него были красивые руки, широкие плечи и губы, на которые она только что зачем-то посмотрела.

Мерлин.

— Точно всё нормально? — снова спросила Джинни.

— Я обожглась.

— Чаем?

— Нет, Джинни, философской мыслью.

Та хмыкнула, но, к счастью, в этот момент Макгонагалл поднялась со своего места и Большой зал постепенно затих. Директор заговорила о новом учебном годе, о тех, кого они потеряли, и о том, что возвращение в Хогвартс должно стать не попыткой забыть прошлое, а возможностью построить что-то после него.

Гермиона слушала внимательно. Почти внимательно, потому что где-то на противоположной стороне зала сидел Драко Малфой, и теперь, к своему огромному раздражению, она точно знала, как выглядят его руки.