|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Я спал и мучился от головной боли. Чётко осознавая, что нахожусь во сне, очень хотел проснуться, но не мог. Было страшно, боль одновременно и давила на череп со всех сторон, и распирала его изнутри, а желудок сжимался в спазмах. Чтобы прекратить кошмар, требовалось открыть глаза и встать с кровати, но что-то держало. Матрас превратился в полужидкую липкую массу, остро пахнущую дымом, она неспешно растекалась и обволакивала моё тело, медленно затягивая меня вглубь.
— Помогите! — крикнул я непонятно кому.
Вместо слов получилось только мычание, но, чудо, меня услышали.
— Итак, больной, на что жалуемся? — Надо мной склонилась молодая женщина.
Голова моя заболела ещё сильнее, в глазах стало двоиться, но откликнувшуюся на мой призыв незнакомку я видел отчётливо.
Удивляли в ней необыкновенные и с первого взгляда запоминающиеся черты лица. Таких типажей я никогда не встречал наяву: тревожащая смесь красоты и болезненной худобы; непропорционально большие чёрные с красноватыми бликами глаза; копна волос невозможного огненно-лисьего оттенка, небрежно скреплённая лентой, лишь самую малость унимающей хаотичный беспорядок на её голове.
Слишком яркий образ для обыкновенного сна.
В руках у гостьи находился стеклянный шприц, наполненный чем-то ярким солнечно-жёлтым. Я с подозрением уставился на загадочный предмет, а его владелица, приняв мой взгляд за вопрос, охотно пояснила:
— Всё просто. Все болезни случаются оттого, что в организме чего-то не хватает. Кому-то в теле недостаёт белка. А кому-то — желтка. Чтобы человека вылечить, надобно недостающего добавить.
— А как? — выдавил я. От боли я уже не мог нормально соображать, потому это был не вопрос на конкретную тему, а так, реплика вообще.
— А как я определяю, что кому колоть? — по-своему расшифровала мои слова собеседница из сна. — А на глаз!
Сказав это, она тыкнула иглой прямо мне в лоб. Боль на миг сделалась уже совсем невыносимой, пробурилась через позвоночник до самого копчика, и я с криком проснулся.
Оказалось, я заснул вовсе не в спальне, а на диване в гостиной. Воздух от пола до потолка помутнел и пах горелым торфом. Дым из нового всего раз протопленного камина по неизвестной причине не пожелал уходить в трубу весь. Некоторая его часть предпочла остаться со мной и направилась прямо в комнату. А я, получается, едва не угорел.
Головная боль полностью не ушла, но присмирела, особенно после того, как я распахнул настежь окно и глотнул свежего воздуха. Ветер влетел с улицы прямо в топку камина, надавил, и в камине что-то починилось. В дымоходе загудело, дым согласился уйти куда положено, а торфяные брикеты, уже успевшие покрыться золой, снова покраснели и принялись добросовестно тлеть.
Огненные язычки отрывались от сгорающей торфяной горки, взлетали и гасли, оставляя после себя оранжевые искорки, которые клубились внутри каминной топки, словно мошки. Свободного места в камине оставалось всё меньше, они выплеснулись наружу. Светящийся рой растёкся по полу так стремительно, что я не успел отпрыгнуть, коснулся моих ног, а затем стал уплотняться, собираясь в шар, парящий напротив моего лица.
Шар сжимался, становясь всё меньше и теряя сходство с пчелиным роем. Он уплотнился и стал похож на включенную лампочку. На разгладившейся поверхности, словно рисунок на стекле фонарика, проявилось изображение женского лица. Незнакомка из сна глядела на меня умоляюще и указывала на камин, прося о чём-то.
Не знаю, сколько это продолжалось, быть может, минуты, а может, всего несколько секунд. Потом летающий шар вдруг вытянулся, став похожим на змею, и бросился прямо на меня. Он прошёл сквозь мою грудь насквозь так быстро, что я даже не успел испугаться. Боли не было, только слабый зуд и щекотка. Обернувшись, я снова увидел рой жёлтых искр, уже вылетевших в окно и неспешно удаляющихся прочь. Встречный ветер нисколько не сдерживал полёт, а казалось, только раздувал их огонь ярче и загонял куда-то вверх. Огненное облако в сентябрьских вечерних сумерках освещало улицу, сияя не слабее электрического фонаря, пока не потерялось в высоте.
В дверь громко и настойчиво стучали. Я поторопился открыть, оказалось, это Саня, мой сосед.
— Ты, — взволнованно начал он, — ты же всё видел, да?
— Это не пожар, — я поспешил его успокоить. — Это, должно быть, настоящая шаровая молния. Залетела прямо в камин, а потом улетела. Но ничего не подожгла.
— Да ты что? — сосед посмотрел на меня удивлённо. — Какая ещё молния? Это же огневик! Самый настоящий огневик!
* * *
Что такое «огневик», я понятия не имел, поэтому выслушал Саню с большим интересом. Оказалось, что это часть местного фольклора.
Огневик — это огненный знак, который указывает направление на спрятанный в болоте и обработанный секретным обрядом клад. Такой клад лежит под торфяником некоторое количество лет спокойно, пока ему не надоедает. Тогда он поднимается поближе к поверхности и принимается светиться по ночам, стараясь привлечь к себе максимум внимания. И тут важно угадать имя, на которое клад заговорён. Если произнести верное, сокровище твоё, а в случае ошибки клад тут же провалится обратно в болото.
Огневик же или предвещает этого клада скорое пробуждение, или прямо тормошит его, чтоб поскорее вылезал. И всегда своим полётом указывает кладоискателю верное место. Досадно даже, что направление, в котором это самый огневик улетел, указывало вовсе не на торфяник, а на Луковецкую ГРЭС. Там, как назло, никаких болот не имелось, берег реки Суды в районе плотины был высокий и сухой.
Но Саня всё равно предлагал немедленно туда пойти и всё проверить. Я отказался, сославшись на то, что наглотался дыма при неудачном испытании камина, и страдаю головной болью. Саня, кажется, немного обиделся. По его словам, он в народные сказки, разумеется, всерьёз не верит. Но всё равно, сходить поискать клад было бы прикольно. А поскольку огневик появился в моём доме, то и клад, скорее всего, заговорён на моё имя. И потому искать его без моего участия бесперспективно.
Так он и ушёл, ворча, что я упускаю романтический момент, какой случается только раз в жизни, да и то далеко не с каждым. Словно у меня не было других забот, кроме поиска ночных приключений. Впрочем, мне, не местному, не понять.
Меня же интересовало, что это было вообще, и что оно означает лично для меня в частности. Например: откуда у меня возникли видения с вышедшей из камина красноволосой девушкой? Среди симптомов отравления угарным газом галлюцинации, насколько я помнил, не значатся.
От сгоревшего торфа в камине осталась большая куча горячей золы. Я аккуратно пошевелил её кочергой и зацепил что-то маленькое и твёрдое. Кочерга показалась мне слишком грубым инструментом, поэтому дальше я работал словно археолог, используя чайную ложечку и зубную щётку.
Нащупанный предмет нашёлся скоро и оказался кольцом из прихотливо свёрнутой в несколько оборотов металлической проволоки, на концах закручивающейся в улиткообразные завитки. Такие предметы я уже видел в музее, эти женские украшения назывались височными кольцами и в древние времена были в моде среди обитателей этих мест. Так что вместе с торфом в мой камин угодил исторический артефакт. И ещё: у незнакомки из сна к ленте в волосах были подвешены такие же.
Стоило поискать ещё. И я поискал. И нашёл.
Под золой оказалась уцелевшая в огне кость, на которой расположились в ряд несколько зубов. Я не палеонтолог и могу ошибаться, но... Зубы походили на человеческие, а кость, бывшая нижней челюстью, судя по скромным её размерам, когда-то принадлежала женщине.
Я задумался: а может быть, всё-таки стоит внимательно приглядеться в направлении, которое мне указал этот самый «огневик»?
* * *
Сам я тут не местный, но про Луковецкие древности кое-что знаю. Посещал местный краеведческий музей, а там история этого города представлена и расписана начиная от времён ещё до князя Владимира. Директор музея и по совместительству единственный экскурсовод Улита Юльевна всегда готова ответить на любые вопросы, несмотря на её преклонный возраст и бросающееся в глаза нездоровье. И рассказывала она подробно и интересно.
На следующий день сразу после работы я зашёл туда снова. До закрытия оставалось целых полчаса, что представлялось мне вполне достаточным. Улита Юльевна сидела в кресле у входа в главный зал и не собиралась пока что покидать рабочее место.
— Значит, говоришь, огневика видел? — начала она сразу, едва меня увидела.
— Нет, не говорю, — опешил я. Я и не поздоровался ещё и коробочку с найденным в камине височным кольцом достать из кармана не успел. — А вы про то откуда знаете?
— Соседи рассказывали, — ответила мне директриса тоном столь показательно-нейтральным, что фальшь словно в воздухе распылили.
— Саня? — спросил я аккуратно.
— Саня, — кивнула она в ответ, снова так же фальшиво, и сделалось совершенно ясно, что Саня как раз ни при чём.
Я предположил, что она сама могла наблюдать вчерашнюю иллюминацию, но отчего-то не желает признаваться. Улита Юльевна являлась дамой не только крайне пожилой, но и довольно странной.
Не знаю, как называется болезнь, от которой тело раздувается вширь, руки и ноги становятся толстыми и рыхлыми, а лицо отекает и покрывается складчатыми морщинами. Выглядит жутковато и вызывает сочувствие. Кажется, человек, страдающий таким недугом, обречён на почти полную неподвижность и перемещаться может только в инвалидном кресле. Но Улита Юльевна сохраняла бодрость, вместо каталки обходилась парой тростей и ходила с их помощью не намного медленнее здорового человека. Школьники, как я слышал, между собой обзывали её «улиткой», но ничего «улиточного» в её облике не было, скорее в движениях она напоминала выброшенного на сушу осьминога. Уточню: весьма привычного к путешествиям посуху осьминога.
Вот поэтому мне не было особого дела, отчего больная старушка не желает быть со мною откровенной. Старость — не радость, как говорится.
— Забавные в нашем городе небылицы про шаровую молнию рассказывают, — улыбнулся я. — Ну, в смысле, про огневик.
— Это ты, наверное, про поиски кладов, — собеседница вернула мне улыбку. — Уж это и в самом деле небылицы. Их сочиняли не ранее середины девятнадцатого века. А в давние времена огневиков люди боялись и совсем иначе объясняли их появление.
Мне сделалось любопытно, я приготовился услышать интересный рассказ, и хозяйка музея не разочаровала.
— В давние времена верили, что огневик — это дух злого колдуна, или ведьмы, которых утопили в болоте. Конечно же, никакого клада злой утопленник при себе не имеет. Он ищет путь на волю, в мир живых. Людей легковерных и жадных просит о помощи, соблазняет их знаниями или богатством. Все поздние баки про клады из этих самых изначальных легенд и растут.
— А я думал, что ведьм и колдунов сжигали, — удивился я.
— Не всегда, — покачала головой Улита. — Ведь чтобы человеческое тело, которое на две трети вода, сжечь до пепла, потребуется немало дров, а их заготовить не так-то просто.
— А почему обязательно до пепла?
— Считалось, чтобы злодей чёрным колдовством своим не возродился, его надо до самого пепла сжечь. Если хоть одна кость целой останется, в ней и его сила сохранится, да ещё и силой огня закалённая и приумноженная, ведь всякая волшба от огня происходит. Потому в болоте утопить — это самое быстрое и надёжное, из-под торфяника-то мертвец не поднимется.
— А я думал, люди верили, что колдовство от дьявола, — вставил я.
— Это уже христианские суеверия, завезённые, а не местные, — ответила Улита. — Но тут они и после крещения не прижились. Не жгли в этих местах колдунов, а так и продолжали топить в болоте.
— Однако, — вздохнул я. — Какие раньше тёмные люди были.
— Уж какие были, такие были, а других не было, — Улита сердито оборвала меня. — Ты сам-то говоришь вот: «шаровая молния», и думаешь, будто эти два слова что-то тебе объясняют. А ведь наука так и не знает до сих пор, что это такое: «шаровая молния». И даже сомневается в её существовании. Потому говорю тебе: увидишь огневика — держись подальше, заговорить с ним не пытайся и следом за ним не ходи.
Мне осталось только покивать, соглашаясь. Затем я вытащил из кармана коробочку и достал височное кольцо.
— Взгляните, пожалуйста, какую интересную вещь я нашёл, — сказал я, перекладывая находку в подставленную ладонь Улиты. — Совсем как те, что у вас висят на витрине про девятый-десятый века.
Как только кольцо коснулось её кожи, она вздрогнула и замерла. Живое и общительное выражение на изуродованном морщинами лице сменилось на отсутствующие. Зрачки её глаз замёрзли, отвернулись от меня и уставились внутрь. По полу потянулся холодный влажный сквозняк, в котором мне почудилась смесь запахов прелого, грибного, и чего-то ещё смутно знакомого, но давно позабытого и неописуемого. На мгновение мне померещился стелющийся туман под ногами, и под ним блики, как на глубокой чёрной воде.
— Огонь, — простонала Улита. Она не шевелила губами, а голос, не похожий на человеческий, выходил из её открытого рта, словно из широкой трубы. — Огонь настоящий, с небес падший, потухни, погасни…
Она принялась бормотать что-то неразборчивое, а я встревожился. Передо мной сидела очень старая женщина, с которой случился непонятный припадок. Я не представлял, насколько это опасно и могу ли хоть чем-то помочь, а кроме меня никого поблизости не было.
— Эй! — крикнул я. — Что с вами? Очнитесь!
— Я не сплю, мальчик, не сплю, никогда не сплю, — послышалось в ответ.
Улита шевельнула толстой рукой, и я увидел, что ладонь, в которой лежит височное кольцо, согнута «лодочкой» и полна воды. Точнее, мутной жидкости, похожей на грязную воду, в которой происходило кипение, создающее на поверхности пар и пузыри.
— С вами всё в порядке? — спросил я, уже не надеясь на нормальный ответ, слишком ненормальным выглядело происходящее. Но в чём-то мне даже полегчало. Словно внезапный груз ответственности за жизнь и здоровье старой и больной женщины свалился с плеч, ведь если творится такое, что и настоящий врач не разберёт, то с меня какой спрос?
— Не в порядке. Потому что уже нет порядка! — отвечал мне утробный голос. — Раньше порядок был, тогда жизнь цвела во влажном тепле. Этого было достаточно. Но сверху огонь упал. С неба упал, со звёзд. Ненужный огонь, без него гораздо лучше было.
— Огонь — это плохо? — зачем-то вылез я. Лучше бы молчал, но я почему-то совсем не боялся, а язык мой словно чесался. Оказывается, для меня тоже важен «момент, какой случается только раз в жизни, да и то не с каждым», просто я его понимаю не так как Саня.
— Это смотря для кого. Жизнь всегда была и всегда без огня обходилась. Но от огня происходит кровь тёплая и мысли быстрые. Человеку сколько-то огня надо. Зверю и птице тоже огня надо, поменьше. Но кроме них — никому…
Голос из живота старухи продолжал говорить, то становясь неразборчивым, то возвращая чёткость. Он многократно повторял одну мысль: если огонь пропадёт, исчезнут птицы и звери, и человек тоже исчезнет. Но это вовсе не беда, ведь жизнь не прекратится, а станет только лучше, потому что вернётся к тому вечному спокойному течению, что существовало когда-то прежде.
Голос жаловался, что огонь невозможно навсегда погасить. Он не исчезнет совсем, даже если весь мир затопить водой. Но если затопить хотя бы те проклятые места, куда в незапамятные времена упали горячие осколки далёкой звезды, то сразу станет легче. Потому что огонь не сможет уже подниматься наружу и входить в тела тех, в ком сечёт горячая кровь. И тогда настанут спокойные времена.
Я аккуратно пробирался к выходу, но продолжал ловить каждое слово. Неизвестная сущность могла ошибаться, но она не лгала. Для меня, человека с горячей кровью и быстрыми мыслями точка зрения совсем по иному устроенного существа стала вдруг представлять болезненный интерес. Словно меня взвешивал независимый эксперт, готовый выложить всю правду, как он её понимает. Я не собирался с ним соглашаться, но само присутствие рядом твари, допускающей и даже предвкушающей исчезновение человечества, пробудило инстинкт сосредоточенного наблюдателя. Так же мои полуразумные предки в африканской саванне смотрели, не отрываясь, на диких кошек — своих природных врагов.
— А ведь почти и затопили уже, — продолжало бурчать существо. — Собирались перегородить большую реку возле рыбного города. Всё бы под воду ушло. Проклятое место…
«Рыбинское водохранилище, — догадался я, — был до войны такой проект».
— Да, именно так, Рыбинское водохранилище, — услышал я в ответ.
Кажется, завороженный утробным голосом, последнюю мысль я высказал вслух, а Улита Юльевна вдруг очнулась и немедленно согласилась со мной:
— Большие территории отводились под затопление, Луковец в том числе. Но передумали в последний момент. А жаль.
Директор музея сидела в мокром кресле, под которым натекла большая лужа чего-то не очень похожего на воду, грязного и густого, смотрела на меня и широко улыбалась. Зубы у неё были почти нормальные человеческие, по крайней мере, те, что стояли в первом ряду. За ряды, находящиеся глубже во рту, не поручусь. При свете всего одной не самой яркой лампочки они плохо различались.
— Я пойду, пожалуй, — как можно смелее сообщил я, прыжком преодолевая три оставшихся до выхода шага, — а то поздно уже.
— Да, мальчик, иди уже, — согласилась Улита. — А то поздно. А то уже поздно… А уже поздно, совсем поздно, слишком поздно…
Её снова заклинило, и громкие причитания продолжали доноситься даже когда я поспешно вышел прочь и плотно захлопнул дверь.
* * *
Как получилось, что я посреди ночи оказался возле склада торфяных брикетов с лопатой и канистрой бензина в руках, я не помню. Не потому, что память мне изменяет. Я просто опасаюсь её тревожить. В тот вечер я вышел из музея в настолько смутном состоянии ума, что не желаю вспоминать о том. Что-то мне подсказывает, что возвращаться туда даже мысленно будет не слишком полезно для моего душевного здоровья.
Но я был уверен, что поступал правильно. Несчастная женщина, тысячу лет назад утопленная в болоте мокрорукими тварями спасла меня, разбудила и не позволила угореть. И я обязан был хоть как-то её отблагодарить.
Склад был просто ровной площадкой, на которую кирпичики прессованного торфа сваливались с конвейера и оставались лежать бесформенными кучами. Так называемая фабрика торфяных брикетов, представляющая собой просто большой железный сарай, осталась единственным потребителем торфа с когда-то обширных его разработок, после того, как котлы Луковецкой ГРЭС перевели на газ.
Тело женщины, с древних времён лежавшее под торфом, затем случайно откопанное, расчленённое и спрессованное, находилось где-то рядом. И я собирался похоронить её в огне, как она сама меня попросила.
Искомое я отыскал быстро и без особого труда. Это было похоже на дополненную реальность, во мне пробудилась способность видеть жёлтое свечение в брикетах, заключающих части тела. За короткое время я собрал их все, перенёс на песчаный берег и сложил погребальный костёр, на вершину которого водрузил картонную коробку, хранящую нижнюю челюсть.
Прессованный торф непросто разжечь, но бензин помог. Костёр разгорелся ярко и высоко, искры срывались с острых пламенных лепестков, грудились и роились чуть выше, не исчезая и не улетая прочь. Их общее сияние с каждой минутой росло и вот уже превзошло яркостью сам костёр, пламя которого на фоне их солнечного блеска приобрело тёмно-красный мясной оттенок.
Я потерял возможность видеть всё, находящееся за пределами освещённого круга. Огненный рой затмевал любые иные источники света, превращая окружающее пространство в сплошную почти твёрдую на ощупь тьму. Не только далёкие звёзды на небе, но даже близкие фонари на плотине через Суду не оказались достаточно ярки, чтобы хоть как-то выделиться из полной черноты.
Скоро я перестал оглядываться по сторонам, потому что танец искр казался мне куда интереснее. И не только потому, что он был красив, хотя да, он был очень красив. Он походил на смерч, если бывает шарообразный смерч, вращающийся вокруг всех возможных осей одновременно, и он пульсировал, словно бьющееся сердце. Но всё это только слова, которые никогда не смогут передать настоящий вид этого зрелища.
Но куда важнее было не видимое, а ощущаемое. Меня посетило чувство глубокого родства, как будто я нашёл и открыл впервые старый семейный альбом, содержащий фотографии моих предков на много тысячелетий вглубь. Я словно видел лица всех тех, кто жил до меня и оставил мне в наследство свою кровь. Это были не только люди, но и гораздо более древние существа, начиная от бесхвостых обезьян, впервые догадавшихся отколоть от камня острый осколок. Казалось, ещё немного, и я смогу пожать им руки, обнять, или даже поговорить с ними...
Наваждение рассеяли громкие размеренные шлепки. Они доносились из-за края света, из тьмы, и они приближались.
— Мальчик, ну что ты натворил?! — горько упрекнула меня Улита Юльевна. Она остановилась на самом краю освещённого круга и посмотрела вверх. Мне показалось, что она сделала это не поднимая головы, а её глаза сами переползли с лица на лоб. Но я не уверен, что так, возможно, меня разыграло моё воображение, или обманула игра света и теней.
Я промолчал. Ответить на этот вопрос предстояло не мне.
Над костром возвышалась сверкающая человеческая фигура. Она выглядела размытой, как отражение на текущей воде, и по её виду было нельзя даже точно понять, мужская она, или женская. Но я не сомневался, что это незнакомка, встреченная мной во сне.
Огненная великанша шагнула навстречу Улите. Улита взвизгнула и попятилась, но недостаточно быстро. Сверкающее тело, не имеющее чётких границ, состояло из искр, и несколько прикоснулись к старухе. Та взвыла и отпрыгнула назад прямо из того положения, в котором находилась. Прыжок спиной вперёд получился гигантским, метров пять в высоту, а в длину не менее двадцати, и закончился в реке громким бултыхом.
Огненная женщина подошла к краю воды и замерла в ожидании. Некоторое время не происходило ни чего, а затем я услышал доносящийся из-под воды крик, полный непереносимой боли. Я без объяснений понял, что он значит: в этот миг тёплая кровь старой Улиты охлаждалась, а доставшиеся в наследство от человеческой природы быстрые мысли прекращали существование за ненадобностью.
Вода в ночной реке теряла блеск и из чёрной и блестящей становилась просто чёрной. Посреди русла поднимался трясущийся как желе холм, стремившийся собрать в себя в себя всю воду, что есть. Река отступила от берега, тёмная водяная гора росла и росла, а затем наклонилась и покатилась прямо на меня.
Великанша ударила водяное чудовище огненной плетью и почти разрубила его напополам. Из раны на жидком теле с грохотом вырвались клубы пара, разбрасывающие вокруг какие-то бесформенные ошмётки. Из одной большой водяной горы образовались две поменьше, соединённые тонкой перемычкой. Они замерли, но лишь на один миг, а затем дружно покатились вперёд, густой ленивой волной захлестнув своего огненного врага почти по пояс.
Никто не сдавался и не отступал. Женщина топтала и рубила, жидкий монстр, состоящий не из воды, а из упругой слизи, пытался обволочь её тело и задушить.
Я находился совсем близко от мест боя и ясно осознавал, что могу погибнуть в любой момент. Если меня коснётся слизь, я растворюсь без остатка, как Улита. Но и огонь не являлся мне добрым другом. Он превращал слизь в пар и рыхлые комки, и со мной огненная плеть легко сотворила бы то же. Но мне казалось важнее жизни увидеть собственными глазами, чем всё закончится, потому что сейчас, возможно, решалась не только моя судьба, но и судьба множества других людей. А может быть, что и всех людей вообще, кто знает? Настолько велики и фундаментальны с точки зрения выбора способа существовать были две столкнувшиеся силы.
Казалось, что битва склоняется к ничьей, но огонь оказался сильнее. Когда водяной слизняк сумел сбить огненную женщину с ног и принялся топить под своей тушей, она вспыхнула в последний раз так ярко, что он расплескался. Столб пара поднялся до самого неба, а затем вниз посыпались жёлтые отвратительно пахнущие куски. Один такой, размером с автомобиль, рухнул прямо на меня. Я только и успел, что прикрыть голову руками, думая, что вот мне и конец. Но он оказался лёгким и пористым, как пенопласт, и очень хрупким, и раскололся, не причинив мне вреда.
Меня едва не погубил его запах. Вонь, которую он принёс, оказалась не просто невыносимой, а абсолютно противоестественной. Мой вдох замер в самой крайней точке, и лёгкие не могли больше ни выдохнуть, ни вдохнуть снова. Я как-то смог уговорить себя, что вокруг просто монтажная пена, просто очень много монтажной пены, оставшейся после ремонта, очень большого ремонта… И смог начать очень медленно и осторожно дышать.
А потом пошёл горячий дождь, который растворил и смыл в реку всю эту дрянь.
Дождь нёс в себе огонь. Не знаю, как это получилось, но пар и огонь смешались в небе и выпали дождём. Это не метафора, это было буквально так. Как такое возможно, не спрашивайте. Просто поверьте очевидцу.
Я промок насквозь, и это тоже не метафора. Дождь проникал сквозь мою одежду, а содержащийся в нём огонь проникал в меня. Это было самое необыкновенное ощущение, которое я когда-либо испытывал. Слов, необходимых, чтобы его описать, в человеческих языках не существует.
* * *
С тех пор прошёл год.
Наверное, далее уместно сказать: «Я много думал о случившемся», — но это не будет правдой.
Нет смысла думать о событии, свидетелем которого я стал. Владеющему полным и окончательным знанием думать не о чем. А я знаю, откуда появились тёплая кровь и быстрые мысли. От звёздных семян.
Жизнь вовсе не стремится создать разум. Она прекрасно процветает в форме студенистой протоплазмы и не нуждается в усложнении. Сама логика эволюции предписывает жизни покрепче вписаться в существующий физический мир и бесконечно продлевать комфортное существование. Необходимо, чтобы в мир упали семена со звёзд, и только тогда будет возможно движение вперёд.
Жаль, что люди слепы, и не способны разглядеть эту простую истину.
Они пропустили даже битву у Луковецкой плотины. Единственное, что было зафиксировано, это сейсмические толчки. Неудивительно, водяной слизняк весил немало, а шевелился очень резво.
Горячий дождь, которым накрыло весь Луковец, его окрестности и ближайший маленький городок Череповец, тоже не вызвал ни у кого интереса. Но я, человек, которому досталось огня звёздных семян больше, чем остальным, всё чаще замечаю в глазах прохожих красные блики.
А ещё меня волнует: сколько с нашем мире осталось коллег Улиты, и как их найти? Вернее, как бы их нечаянно не найти?
14 июля 2026 г.





|
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|