№3 Три страницы реальности (джен)

Под звуки далёкого ветра и мерцающие отблески магического огня в узких коридорах старинного дома Фламелей Гарри, Гермиона и Рон переступили порог лабораторного зала, где время, казалось, остановилось ещё задолго до их рождения. Тяжёлый воздух был пропитан ароматом старых свитков, настоев, минералов и чего-то едва различимого — будто запах дождя, стоящего на грани грозы. Гарри сразу почувствовал, что их встречает не просто известный алхимик, но человек, который стоял так близко к катастрофе, что прикоснулся к ней ладонью.

Николас Фламель стоял посредине зала, склонившись над широким дубовым столом, усыпанным осколками потускневших печатей и тонкими стеклянными каплями, оставшимися после разрушенного сосуда. Его лицо — некогда спокойное и мягкое — было теперь натянуто, словно каждая морщина стала глубже, и в этих линиях читалась не только тревога, но и что-то сродни тихой решимости. Он поднял взгляд, и Гарри почувствовал, как в груди у него возникает странное ощущение: будто Фламель уже многое решил, ещё прежде чем они вошли.

—Хорошо, что вы пришли так быстро, — сказал он ровным голосом, но в этой ровности и была та серьёзность, которую Дамблдор упомянул в письме. — Албус предупредил меня, что времени у нас практически не осталось, но даже он не мог знать… насколько мало его на самом деле.

Гермиона шагнула ближе, её пальцы сжали рукав мантии, словно она пыталась удержать в себе нарастающее беспокойство. Рон, напротив, оглядывался по сторонам, будто надеясь увидеть что-то, что объяснит причину их срочного прибытия, но в этом зале каждая деталь будто только усиливала ощущение надвигающегося бедствия.

Гарри посмотрел на Фламеля и заговорил первым:

—Профессор Дамблдор сказал, что вам нужна наша помощь… и что это крайне важно.

—Важно, — подтвердил Фламель, закрывая ладонью один из глубоких зеркальных разломов на столешнице, словно пытаясь скрыть следы произошедшего. — И, боюсь, куда важнее всего, с чем вы уже сталкивались. То, что случилось этой ночью… меняет всё.

Он жестом пригласил их подойти ближе. Гарри увидел на столе то, что напоминало остатки магической печати, расплавленной настолько, что края стекленели, словно их лизнуло пламя другой природы. На полу тянулись узкие серебристые трещины — следы, которые казались слишком живыми, будто могли дёрнуться в любую секунду.

Фламель медленно вздохнул и произнёс:

—То, что здесь было, — исчезло. И тот, кто это сделал, уже слишком далеко для того, чтобы мы могли рассчитывать на простое преследование.

Тишина повисла тяжёлая, напряжённая, как перед началом грозового разряда. Рон наконец тихо выдохнул:

—Приятное начало.

Гермиона наклонила голову, всматриваясь в расплавленные узоры:

—Это… выглядит как следы очень мощной магии. Но нестабильной. Как будто кто-то работал через отражение…

Фламель медленно кивнул, и Гарри понял, что они только вступили на порог чего-то куда более опасного, чем зелья, проклятия или оборотни. Здесь чувствовалось другое — нечто, что и само не до конца принадлежало их миру.

—Вам нужно знать всё, — сказал Фламель. — И знать сейчас.

Он посмотрел на них так, словно впервые видел не учащихся, а союзников, людей, от которых в ближайшее время может зависеть слишком много.

—Я вызвал вас не просто затем, чтобы предупредить, — продолжил он. — Я вызвал вас потому, что вы — единственные, кто уже сталкивался с этим. И единственные, кто может остановить то, что началось.

В глубине дома завывал ветер, и Гарри почувствовал: теперь путь назад для них закрыт. Всё становилось серьёзнее, чем когда бы то ни было.

Фламель провёл ладонью над столом, и хаотичные отблески разрушенной магии словно втянулись в глубину древесных жил, открывая под собой старый, выцветший от времени пергамент. Он развернул его неторопливо, будто знал: сейчас прозвучит самое важное, что им доводилось слышать. Гарри почувствовал, как в комнате сгущается тишина — не липкая и давящая, а почти торжественная, как перед открытием тайны, которую никто не должен был знать.

—То, что украдено, — начал Фламель, — не просто ценность, не реликвия и не магический инструмент. Это часть конструкции, созданной не в нашем мире и не по нашим законам.

Троица приблизилась. На пергаменте были нанесены три символа, соединённые между собой тончайшими линиями, похожими на сплетения рек, которые соединяются у одного истока.

—Первое, — Фламель указал на символ книги, — Книга отражений. Самый древний из трёх артефактов. Она содержит формулу и теоретическую основу ритуала: описание принципов, схемы потоков, параметры, при которых разрыв между мирами может удерживаться открытым хотя бы несколько минут. Без неё невозможно понять, как ритуал должен быть проведён. Но текста недостаточно.

Он коснулся второго символа — выгравированного зеркала.

—Второе — Зеркало переходов, то самое, что исчезло незадолго после вашей предыдущей истории. Оно служит одновременно фокусом и порталом, но в его природе есть нечто большее: зеркало стабилизирует поток, удерживает границы между мирами от мгновенного схлопывания. Оно — якорь. Без него ритуал либо провалится, либо уничтожит того, кто попытается его провести.

На мгновение он замолчал. Гарри видел, как в глубине глаз алхимика отражается слабое голубоватое свечение разрушенной печати — как будто сама магия напоминала о случившемся.

—И, наконец, третье, — Фламель опустил палец на символ в форме капли, полой внутри, — Кристалл живой воды. Самый редкий и самый опасный элемент. Он является ключом, позволяющим прорвать ткань мира. Это не вода в привычном смысле — это память о воде, её первородная сущность, застывшая в кристалле. Она знает, каким был мир, когда границы ещё не были установлены.

Рон судорожно сглотнул.

—То есть… это как лом?

—Как код, — мягко поправил Фламель. — Код, который говорит самой реальности: «откройся».

Гермиона тихо прошептала:

—Но… если один артефакт даёт формулу, другой — портал, а третий — ключ…

—Тогда вместе, — кивнул Фламель, — они создают точную, смертоносную конструкцию. В отдельности они бесполезны. Но вместе… вместе они открывают путь, которого никто не должен касаться.

Он поднял взгляд.

—А теперь они все — у него.

Гарри почувствовал, как внутри поднимается холод. Не страх, не тревога — понимание. Такое редкое и тяжёлое понимание, когда pieces складываются в картину, которую никто не хочет видеть.

Фламель же продолжил тем же ровным, но напряжённым голосом:

—Доппельгангер не просто крадёт артефакты. Он собирает систему. И когда он закончит, наш мир станет лишь точкой на пересечении двух других. И Лондон… — он тяжело выдохнул, — Лондон падёт первым.

Тени на стенах дрогнули, словно подтверждая его слова.

Фламель медленно опустился в кресло, будто вес собственных мыслей стал слишком тяжёлым, и на мгновение закрыл глаза, собираясь с силами, прежде чем продолжить. Казалось, даже огонь в лампах стал тише, как если бы свет боялся перебить слова, которые вот-вот прозвучат.

—Вы спрашиваете, что он задумал, — произнёс Фламель так, словно не впервые сталкивается с вопросом, на который нет точного ответа, но есть множество пугающих предположений. — Я наблюдаю за этой сущностью давно, намного дольше, чем готов признать даже перед самим собой. И всякий раз, когда казалось, что я понимаю его логику, становилось ясно: она лежит за пределами нашего восприятия.

Он провёл ладонью над пергаментом, и три символа вновь вспыхнули тихим голубоватым свечением.

—Однако теперь у нас есть достаточно следов, чтобы видеть направление. Он собирает конструкцию для разрыва. Не метафорического — самого реального разрыва ткани мира. Он пытается открыть проход… но не сюда. Он сам — не отсюда.

Гермиона переглянулась с Гарри так, будто услышала нечто, что, возможно, всегда подозревала, но не решалась сформулировать.

—Вы хотите сказать… — начала она.

—Да, — кивнул Фламель. — Скорее всего, он стремится вернуться в свой мир. В ту точку, откуда был вырван, или откуда бежал, или куда стремится вернуться любой ценой. Для него это путь домой. Но для нас…

Он вынул из ящика стола карту — тонкую, покрытую сложными кругами и линиями, соединяющими точки, словно чьи-то намерения были вплетены в саму географию.

—Это Гринвич, — произнёс он, указывая на центр пересечения линий. — Место, где проходят основные магические оси нашего мира. Если открыть разлом здесь, если стабилизировать его зеркалом и подпитать кристаллом… граница не просто приоткроется. Она может не выдержать давления.

Рон побледнел.

—То есть… взорвётся?

—Не совсем, — мягко, но не утешающе поправил Фламель. — Город не взорвётся. Он погрузится в провал между мирами. Его разорвёт на фрагменты времени и пространства. То, что мы называем Лондоном, перестанет существовать в привычном виде, превращаясь в перекрёсток, который уже не вернёшь назад.

В комнате стало так тихо, что Гарри услышал собственное дыхание.

—Но самое страшное, — добавил Фламель, — даже не то, что он может уничтожить Лондон. Страшнее то, что он сам, возможно, этого не понимает… или понимает слишком хорошо.

Он поднял глаза: усталые, но острые, как сталь, проверенная огнём.

—Он действует не из злобы. Не из мести. Его цель — пройти. Ваши жизни, наша реальность — лишь препятствие на пути домой. А значит, он будет идти до конца.

Тень на стене позади алхимика повторила его жест с едва заметной задержкой.

Гарри почувствовал, как сердце гулко ударило в груди: не страх, а тот особый холод, который приходит, когда понимаешь — теперь пути назад нет.

Фламель же закончил едва слышно:

—И нам придётся его опередить. Любой ценой.

Фламель поднялся так резко, будто ощущал, что каждая последующая секунда — уже роскошь, которой никто из них не может позволить себе пользоваться. Его движения были быстрыми, отточенными, как у человека, который привык действовать, когда мир вокруг трещит по швам.

—Теперь вы понимаете, — сказал он, проходя к дальней стене, где под грубой защитной тканью скрывалась длинная, застарелая карта, — что значит опередить его. Не просто найти. Не просто остановить. Вы должны быть впереди, иначе всё, что мы обсуждаем, станет… не обсуждаемым вовсе.

Он сорвал ткань лёгким движением, и перед ними раскрылась карта мира, испещрённая линиями, символами и едва заметными потоками магии, которые пульсировали, словно живые.

—Он уже украл зеркало, — напомнил Фламель тихо, почти со скорбью в голосе. — И, возможно, нашёл способ подчинить его себе. А книга… книга давно у него. Кристалл — тоже. Единственное преимущество, что у нас остаётся, — это следы, которые он неизбежно оставляет, когда взаимодействует с живой магией.

Он повернулся к троице, и впервые за весь разговор в его голосе прозвучала не тревога, а что-то вроде надежды — хрупкой, как тончайшее стекло.

—Вы трое связаны с этим сильнее, чем думаете. Зеркало по-прежнему тянется к Гарри. Книга отозвалась на магию Гермионы. А путь… путь почему-то всегда открывается перед Роном. Возможно, он и сам не понимает, почему, но судьба редко бывает прямолинейной.

Рон смутился, но ничего не сказал.

Фламель указал на карту, на север от Франции, где синяя линия магии мягко изгибалась, словно водная гладь.

—Вот ваш первый след. Там, где вода хранит память. Место древнее, чем человеческие королевства, чем магические школы, чем сами легенды. Река, что впитывает воспоминания тех, кто приходит к её берегам. Пруд, где отражение не всегда принадлежит тому, кто смотрит в воду.

Он провёл пальцами по тонкой серебристой нити, тянущейся к побережью.

—Он был там недавно. Очень недавно. Настолько, что след ещё не успел раствориться. Вам нужно отправиться туда немедленно. Каждое его движение приближает ритуал. Каждое ваше — может отодвинуть приближающуюся катастрофу.

Гермиона шагнула ближе.

—А вы?

Улыбка Фламеля была печальной, как у человека, который давно выбрал свой путь.

—Я постараюсь остановить разрушение линий в Гринвиче и подготовить защиту. И свяжусь с Дамблдором. Но путь за ним — только ваш. Он оставляет вам тропу. И вы должны идти по ней, пока ещё есть куда идти.

Он снял с полки маленькую запечатанную сферу, наполненную прозрачной, едва мерцающей жидкостью.

—Это поможет узнать, насколько свеж след. Она покажет, насколько близко вы к нему.

Гарри взял сферу. Она была холодной, почти ледяной, и свет внутри словно отозвался на прикосновение.

Фламель посмотрел на них так серьёзно, как будто всматривался в их будущие годы, а не в лица подростков.

—Запомните одно, — сказал он тихо, но так, что слова словно отпечатались в воздухе. — Вам нужно не просто найти его. Вам нужно быть быстрее того, кто не принадлежит нашему миру. И не забывайте… вода помнит всё.

Он отступил, давая им пространство, словно перед отправлением в путь, о котором невозможно знать, каким он будет.

И троица, ещё мгновение назад стоявшая в тесной лаборатории, внезапно почувствовала, как что-то невидимое уже тянет их вперёд — туда, где вода хранит память и где начинается первый шаг охоты.