До последнего вздоха (джен)

Это всего лишь иссохшие воспоминания в которых нет жизни.

Эльф с каждым днем становился все более неосторожным. Во всяком случае, шуметь он стал гораздо чаще. Люциус знал, что домовики могут иногда забыться и из тихих, незаметных существ превращаться в совершенно неуправляемое создание, вроде паршивца Добби, но такое происходило крайне редко. Если они и нарушали правила, то в основном когда за ними никто не присматривал. Для Малфоя начался новый период — он вознамерился во что бы то ни стало поймать неугомонного эльфа, а потому всякий раз бросался на производимый им звук в надежде увидеть того хотя бы мельком и... никого не находил.

Прямо над ним послышался скрип. Огромная люстра покачивалась, словно ее только что почистили. А, может, это был всего лишь сквозняк. День сегодня выдался ветреный, и авроры, приходившие за очередной подписью, довольно широко распахнули входную дверь, чтобы он мог воочию в этом убедиться.

Малфой какое-то время долго смотрел на люстру. Несколько лет назад именно она убила грязнокровку.

По-прежнему не отрывая от нее глаз, Малфой плюхнулся на ближайший стул и просидел на нем довольно долгое время, ожидая... Чего именно? Появления эльфа? Или хоть чего-нибудь, что могло бы произойти? Он и сам этого не знал.

* * *

— Вы слышали это? — Малфой поднял указательный палец вверх и обежал глазами комнату. Мракоборцы, прибывшие с очередным визитом, оглянулись по сторонам. Кругом было тихо.

— Вам следует быть построже с эльфами, которых вы сюда присылаете. Этот слишком шумный. На днях, когда я был в гостиной, он пытался сбросить на меня люстру. Я просто уверен в этом. И это уже не в первый раз... — раздраженно продолжил Люциус.

Авроры недоуменно переглянулись. Судя по их физиономиям, они понятия не имели, о чем вообще идет речь. Забрали его палочку, свои бумаги и с чувством выполненного долга отчалили.

Они давно ушли, а Малфой по-прежнему стоял в центре комнаты, погруженный в свои мысли.

— Снова в одиночестве?

Люциус так быстро развернулся, что чуть не запутался в собственных ногах.

Никого не было.

Неужели голос ему только показался?