Восьмой курс, восьмое чувство (гет)

Хогвартс встретил их тишиной. Не той привычной тишиной, что царит во время экзаменов, наполненной напряжением и ожиданием, а тяжелым, звенящим молчанием, пропитанным скорбью и утратой. Казалось, сам замок скорбел о погибших, оплакивая разрушенные жизни и утраченную невинность.

— Странно здесь, да? — Рон Уизли попытался разрядить обстановку, нарушить гнетущую тишину. — Ни Снейпа с его сальными волосами, ни…

— Знаю, — отрезал Гарри, его голос звучал глухо и отрывисто.

Он оглядывался по сторонам, ища знакомые лица, но видел лишь тени прошлого, призраки тех, кто больше не вернется. Он искал тех, кого ожидал увидеть по новостям из газет, тех, кто должен был понести наказание за свои преступления.

Гермиона молчала. Она чувствовала эту пустоту всем своим существом. Стены были целы, величественные и нерушимые, как и прежде, но магия казалась другой — более хрупкой, уставшей, словно замок выдохся, отдав все свои силы на борьбу с тьмой. Они завернули за угол, направляясь к Большому залу, и тут шум разговоров, доносившийся издалека, резко оборвался, словно кто-то внезапно выключил звук.

Коридор впереди был перекрыт. Не людьми, не физическими препятствиями, а атмосферой — густой, напряжённой, пропитанной враждебностью.

Драко Малфой стоял там. Не один. Блейз Забини и Теодор Нотт окружали его, словно мрачная свита, верные телохранители. Они не выглядели высокомерными и надменными, как раньше, их лица утратили лоск и самоуверенность; они выглядели опасными, загнанными в угол. Как остатки армии, которые не сдались, а просто отошли в тень, зализывая раны и готовясь к новой битве.

Гарри и Рон инстинктивно схватились за палочки, готовые к нападению. Напряжение в воздухе можно было резать ножом, оно чувствовалось кожей, обжигая, словно электрический разряд.

Малфой медленно поднял голову. Он был бледнее обычного, даже болезненно бледным, его форма сидела безупречно, подчёркивая худобу, но взгляд… Взгляд его серых глаз был пуст, лишён всякой искры жизни, словно он уже давно перестал видеть что-либо, кроме тьмы. Он прошёлся им по лицу Рона, задержался на Гарри, в его взгляде читалось лишь усталое презрение, а затем переместился на Гермиону.

Они смотрели друг на друга. Секунда, вторая, превращающиеся в вечность. Никто не проронил ни слова, словно застыли во времени. Драко просто смотрел, и в его взгляде читалось то самое привычное презрение, которое она знала с первого курса, высокомерное и отталкивающее. Но её «восьмое чувство» тут же выдало диссонанс, забило тревогу. Презрение было лишь маской, тщательно выстроенной стеной. Под ней она ощутила ледяную, обжигающую волну одиночества, всепоглощающей тоски и подавленной ярости, клокочущей внутри, готовой вырваться наружу.

Он отвернулся первым, оборвав зрительный контакт, не проявив ни единой эмоции, словно она была для него пустым местом.

— Пошли, — бросил он своим спутникам, его голос звучал сухо и безжизненно, и они двинулись дальше, словно тени, повинуясь его воле.

Они прошли мимо, плечом к плечу, стараясь не задеть их. Драко намеренно задел Гермиону, его плечо коснулось её руки, и она почувствовала этот разряд статического электричества, о котором думала дома, странную связь, необъяснимую и пугающую.

— Все такие же, как и были, — сплюнул Рон им в спину, его голос был полон ненависти и презрения.

Гермиона не ответила. Она знала, что он ошибается, что он видит лишь то, что хочет видеть. Война изменила их всех, оставив шрамы на телах и в душах. А Драко Малфой теперь был похож на бомбу с часовым механизмом, готовую взорваться в любой момент, и она была единственной, кто это чувствовал, кто видел трещины на его маске и слышал его беззвучный крик.