Козырь в чужой колоде (гет)

Доброта и осторожность борются в Эмме, но в этот момент первая одерживает верх. Вы делаете несколько аккуратных шагов вглубь переулка, к той самой куче ящиков. Вонь гниющих овощей и мусора становится сильнее.

За ящиками, прислонившись к стене, сидит мужчина. Он не стар, но его лицо в лунном свете кажется серым, искаженным болью. Одетая им дорогая, но теперь разорванная и запачканная грязью рубашка залита темным пятном на боку. Он прижимает к нему окровавленную тряпку. Его взгляд, мутный от шока, пытается сфокусироваться на вас.

— Пуля... шрапнель... Черт бы побрал этих ублюдков...- он делает болезненный вдох.

— Девушка... не доктор. Просто... передай кое-что. В паб "У канала". Бармену... скажи: "Для Фредди из-под Тайбёрна". Понимаешь? "Для Фредди из-под Тайбёрна"..

Он пытается пошевелиться, и из-под тряпки сочится свежая кровь. Ей ясно — он не выживет без помощи. И столь же ясно, что он вовлечен в дела, из-за которых стреляют. Те самые дела.

И тут его взгляд падает на неё пристальнее. На её волосы, черные как смоль, на её испуганный, но решительный взгляд.

— Подожди... Ты... ты не дочка Альберта, слесаря? С Рейвен-стрит?- он знает отца. И от этого становится в десять раз страшнее.

Пальцы девушки, ещё минуту назад дрожащие от страха, теперь движутся быстро и уверенно. Годы помощи матери по хозяйству и случайного присмотра за ранеными соседскими детьми после драк на заводе дают о себе знать. Она плотно прижимает свежую тряпку (оторванную от подкладки своего же платья) к ране, накладывает повязку из того, что есть под рукой — его же разорванного рукава. Кровотечение, слава Богу, не артериальное, и давление помогает его замедлить.

— Крепкие у тебя руки, девушка... Спасибо.

Альберт... твой отец... он в порядке. Он вне этой игры. Простой честный рабочий. Его ботинки слишком чисты, чтобы пачкаться в нашей грязи. — он делает болезненный вдох.

— А случилось... дележ. Новый груз. Шелби хотят всё. А мы... мы думали, можно откусить свой кусок и уйти. Просчитались. — он смотрит на Эмму, и его взгляд становится почти отеческим, но страшно усталым.

— Меня зовут Дэнни. И мне сегодня не дойти до дома. Но послание должно дойти. Оно важнее моей шкуры. Если его не передать... начнется резня. Не между бандами, а на улицах. Пострадают такие, как твой отец, как ты. — он сжимает её руку слабой, но горячей ладонью.

— "Для Фредди из-под Тайбёрна". Только бармену. Больше никому. Никогда. Ты сделала для меня больше, чем должна была. Теперь выбор за тобой. Иди и забудь этот переулок... или стань звонком в колокол, который, может быть, спасет пару душ. Но если возьмешься... будь призраком. Тебя не видели, ты ничего не слышала. Иначе... твою семью начнут копать. Поймут, что Альберт мне как брат был когда-то, до войны...

Он откидывается на стену, его силы на исходе. Она остаётся на корточках в грязном переулке с этой страшной тайной, тяжелой, как гиря, и с опасным поручением. Раненый человек, связанный с её отцом прошлым, которого она не знала. И послание, которое может быть искрой или водой для надвигающегося пожара.

Возвращаться туда, на Главную улицу, где только что едва не случилась беда, было безумием. Но безумием осознанным. Эмма чувствовала тяжесть долга — не столько перед Дэнни, сколько перед призраком спокойствия, который мог быть разрушен, если послание не дойдет.

Она вошла в паб «У Канала» не через парадную дверь, а через черный ход со стороны канала, который знали все местные. Внутри было шумно, накурено и тесно. Эмма, маленькая тень в скромном платье, залипшем кровью Дэнни (девушка накинула сверху темный платок), проскользнула к краю стойки.

Бармен, крупный мужчина с лысиной и умными, быстрыми глазами, вытирал пивные кружки. Он не выглядел бандитом. Он выглядел человеком, который всё видел и всё помнил.

Эмма подождала, пока он приблизится, и когда шум на секунду стих, наклонились через стойку, тихо прошептав:

— Для Фредди из-под Тайбёрна.

Эффект был мгновенным и пугающим. Его руки замерли. Лицо не дрогнуло, но глаза стали совершенно пустыми, как у рыбы на льду. Он медленно, будто нехотя, кивнул, даже не глядя на неё.

— Жди у задней двери. Минуту.

Она отпрянула, сердце колотясь где-то в висках. Прошла не минута, а вечность, наполненная грохотом кружек и смехом, который звучал теперь как издевательство. Эмма протиснулась к черному ходу и вышла в зловонный, темный проход, выходящий на канал.

Там уже ждал не бармен. Ждал Фредди. Тот самый «Фредди из-под Тайбёрна». Она узнала его — это был один из тех двоих, кто стоял у «Роллс-Ройса» у конторы Гарретта утром. Тот самый с пустым взглядом. Теперь этот взгляд был прикован к ней.

— От кого?

— Его звали Дэнни. Он ранен. В переулке за Главной, у груды ящиков. Он сказал передать только это.

Фредди изучающе смотрел на неё несколько секунд. Его взгляд останавливается на темном, не до конца скрытом пятне на платье девушки.

— Дэнни.. Где именно?

Эмма описывает место. Он кивает, коротко и резко.

— А ты кто?

Это самый опасный вопрос. Правда или ложь? Он уже видел её утром, пусть мельком. Он мог запомнить.

— Я просто походила мимо.. мы не были знакомы с ним..

Эти слова повисают в холодном, влажном воздухе переулка. Фредди не двигается. Его пустой, оценивающий взгляд скользит по лицу девушке, останавливается на напряженно сжатых губах, на испуганном, но пытающемся быть твердым взгляде. Он видит страх. Он всегда его видит. Для него это такой же естественный признак, как дыхание.

-"Прохожие" не подходят к умирающим в темных переулках. И не пачкают платья. -

он делает едва заметное движение подбородком в сторону пятна. В его логике есть железная, пугающая последовательность.

— Ты оказала ему услугу. Ему. И теперь — нам. Это создает связь.

Он вынимает из кармана не кошелек, а одну-единственную монету. Не фунт, а крону. Достаточно, чтобы купить хлеба на неделю, но не настолько много, чтобы это выглядело как плата. Это символ.

Он протягивает ее девушке. Жест не предлагает выбора. Это не благодарность. Это печать. Знак того, что она приняла что-то от них.

И Эмма берет эту монету.

— Возьми. За молчание. И за то, что не споткнулась. Сегодня ты была в нужном месте. Завтра можешь оказаться в ненужном. Держись подальше от переулков. И от разговоров.

— Теперь иди домой. Прямой дорогой. Забудь лицо. Забудь имя. Если тебя спросят — ты нашла монету на улице. Удачи.

Его последние слова звучат не как пожелание, а как холодное предупреждение. Он поворачивается и растворяется в темноте в направлении того переулка, где остался Дэнни. Ей остается только стоять, глядя на серебряный кружок на грязном дереве.

Дорога домой кажется втрое длиннее. Каждый шорох за спиной заставляет оборачиваться. Свет в окнах её дома, обычно такой приветливый, сегодня кажется хрупким и уязвимым.

Она входит внутрь. Запах тушеной картошки и капусты. Отец уже дома, чинит что-то у печки. Мама накрывает на стол.

— Эмма, что с тобой? Ты бледная как полотно. И на платье... это что, краска? — мама обеспокоенна.

Альберт поднимает глаза от работы. Его взгляд, опытный и острый, сразу видит не просто испачкавшуюся одежду, а дрожь в руках и тень в глазах. Он медленно откладывает инструмент.

Тишина в комнате становится гулкой. Она стоит на пороге, с монетой, жгущей карман, и со страшной тайной на языке. Эмма выполнила долг. Сохранила молчание. Но теперь это молчание — стена между ней и её родителями.

Она солгала. Легкая, быстрая ложь, которая легла между ней и родителями тонкой, но прочной перегородкой. Она видела, как взгляд отца на миг задержался на ней — старый слесарь, привыкший видеть несовпадения в металле, почуял её и в дочери. Но он промолчал. В Бирмингеме иногда молчание — это тоже форма защиты.

Утро. Эмма снова идёт той же дорогой на работу. Всё то же самое: угрюмые дома, дым, крики разносчиков. Но всё иначе. Она больше не просто девушка. Она — человек, который знает, что значит «Для Фредди из-под Тайбёрна».

Эмма — девушка, у которой в кармане лежит монета за молчание. Она теперь часть пейзажа не только как жительница, но как тихий, невольный соучастник.