Жизнь после Гада (джен)

Гарри снова провалился в тяжёлое, липкое забытье. Ему снилось, что Альбус воскрес и был так же пугающе жив, как он сам или любой другой человек из плоти и крови. В этом видении директор шёл по вымершим дворам совершенно пустых, безмолвных городов, согбенный под незримой тяжестью прожитых лет и чужих тайн. Его руки, когда-то творившие великую магию, были скрыты серыми бинтами. Старик отчаянно жаждал обратиться к людям, сказать им некое единственно важное Слово, способное всё исправить, но в его иссохшем горле рождались лишь хрипы — он никак не мог найти подходящих слов.

Сюжет сна менялся, но лейтмотив оставался прежним: Альбус воскрес, он жив.

В следующей сцене Гарри слышал голос директора в телефонной трубке — Альбус звонил ему, униженно подыскивая себе хоть какой-то приют. В том разговоре старик ненароком обронил страшную, леденящую кровь фразу о том, что здесь, в этом мире, его обязательно убьют. И видение тут же услужливо показало финал: Альбус сидел в грязном, тёмном подъезде и пил дешёвое вино вместе с местной шпаной. Те люди не ведали жалости и уважения к сединам; они методично били его до смерти тяжёлой стальной цепочкой, пока яркие искры в глазах волшебника не угасли навсегда.

Самым страшным в этом кошмаре было то, что сам Гарри осознавал себя одним из тех, кто стоял в кругу, одним из тех, с кем старик делил вино в том злополучном подъезде за мгновение до расправы. В ушах Гарри звучал последний смех директора, который мучительно переходил в предсмертный стон, полный разочарования в своём лучшем ученике.

Наконец он проснулся. В горле пересохло, сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица. Гарри медленно встал с кровати, стараясь не потревожить сон Джинни, дрожащими пальцами достал сигарету и закурил, подходя к окну их спальни в доме на площади Гриммо. Он замер перед окном, глядя на рассвет над Лондоном. Весь мир, раскинувшийся за стеклом, казался ему не миром взрослых, не полем для подвигов, а одним огромным, опустевшим и бесконечно холодным сиротским домом.

А в голове всё ещё болезненным эхом отзывалось: «Мне снилось, что Альбус воскрес, мне снилось, что он жив...»