Ангел мести (гет)

У палаты интенсивной терапии, где в настоящее время находился бандит, иначе его никак не назвать, стояла охрана. Ранее эти парни в отделении мне не попадались на глаза, видимо, меняются ежедневно.

Когда я подошла к палате, эти двое преградили дорогу, специально продемонстрировав имеющееся при них оружие.

«Нашли, кого пугать, рисовщики», — усмехнулась про себя и вопросительно посмотрела им в лица, на что услышала ответ, видимо, самого «смелого»:

— Посторонним вход воспрещен. Только врач может пройти. Девочка, вали отсюда, иди, ставь клизмы больным.

«Странно, у меня ведь бейджик. Или с высоты своего роста не видит ни черта, или откровенно не отягощен избытком ума. Склоняюсь ко второму варианту», — подумала и не стала медлить с ответом, жестом попросила охранника наклонился ко мне:

— Послушай, чучело, я лечащий врач того, кто ждет моего визита. И если не попаду в палату к твоему дружку, он скончается, тебя это устраивает? А к себе на клизму жду через час. Не опаздывай, будет незабываемо.

Охранник хотел что-то ответить, но из-за моей спины послышался голос:

— Пропустите, это врач. К тому же она может вас убить, если в ее руках окажется скальпель.

— Умница. Ваше путешествие, сударь, не прошло даром. За урок ставлю отлично, — понимая, от кого исходят эти слова, не оборачиваясь, сказала и вошла в палату.

Бандит лежал с закрытыми глазами, его веки слегка подрагивали. Он пока еще не пришел в сознание, но показатели жизнедеятельности улучшались, угрозы не было.

Когда подошла к нему, чтобы отрегулировать капельницу, пациент неожиданно взял меня за руку и приоткрыл глаза, его взгляд был еще мутным, расфокусированным. Моя ладонь потерялась в его прохладной ручище. Ей-богу, какие они все в этой преступной группировке огромные, как шифоньеры.

Так мы стояли несколько минут, и все это время за нами через стекло пристально наблюдал тот, которого я «послала» еще в день операции. Вероятно, пострадавший был очень для него важен.

Через некоторое время пациент погрузился в сон и отпустил мою руку. В палату я вызвала дежурную медсестру, откорректировала схему лечения и ушла.

Ночью, сидя в ординаторской, наслаждалась тем, что нет операций и пила чай с лимоном. В какой-то момент мне позвонила медсестра из палаты, где был Лемаркус, и сказала, что он сильно капризничает и стонет. Быстрым шагом прошла по коридору к палате малыша, не заметив даже охрану, стоящую на этаже.

Зайдя в помещение, отпустила отдохнуть медсестру и начала разговаривать с Лемаркусом, который сразу притих, потянул ко мне свои ручки.

Поскольку капельницы у него сейчас не было, взяла его на руки, стала поглаживать по спинке и тихонько шептать ласковые слова. Ребенок начал успокаиваться, благо мои подозрения о его шумах в сердце Мартин не подтвердил, и процесс восстановления шел хорошо.

Неожиданно Лемаркус улыбнулся и своей ручкой сорвал с меня медицинскую шапочку, от чего мои волосы распустились и окутали нас двоих. Такого восторга в глазах даже взрослых мужчин никогда не видела.

— Ах ты мелкий шалунишка, — поцеловав его в макушку, а мальчик прикрыл глазки.

«Так делал Джим», — от этой мысли сердце болезненно сжалось.

Я некоторое время носила Лемаркуса на своих руках по палате, тихо-тихо напевая русскую песню, а ребенок внимательно слушал и смотрел на меня черными глазками, похожими на угольки, иногда улыбаясь.

Когда дежурная медсестра Амелия после короткого отдыха вернулась, я уложила в кровать уже спящего Лемаркуса и направилась в ординаторскую.

Пока шла, меня не покидало чувство тревоги, которое исходило от палаты бандита, уж простит меня читатель за такое определение, поэтому быстрым шагом направилась именно туда.

К моему удивлению, охранники около палаты спали. Это выглядело как-то слишком подозрительно. Рывком открыла дверь, и передо мной предстала такая картина: мужчина в медицинском халате и маске со шприцем в руках уже приблизился к капельнице пациента, намереваясь ввести в нее какое-то вещество.

Я была уверена, что этот человек здесь не случайно, он не из наших и с явным намерением убить. Как кошка метнулась к незваному гостю, выбила из его руки шприц. Мужчина оказался сильным и достаточно проворным, да еще и с ножом в руках. Он шел на меня, глядя в глаза своими нездорового размера зрачками. Сразу возникла мысль, что это результат приема запрещенных веществ.

И тут преступник сделал резкий выпад, намереваясь нанести мне ножевое ранение, но я уклонилась от оружия, после чего мой удар ногой под колени заставил его потерять равновесие и упасть, нож выпал из рук, и наша борьба продолжилась на полу, где я применила в отношении мужчины удушающий прием и на время его вырубила.

В тот момент, когда на шум сбежалась охрана больницы, и появился встревоженный, разъяренный громила, я восседала на лежащем без сознания преступнике и связывала ему руки полотенцем.

Человек из охраны нашего пациента хотел войти, но я ему этого не позволила, все-таки это палата интенсивной терапии, а не проходной двор. Что касается самого бандита, то он мирно спал под воздействием снотворного, которое было ему назначено, и всего представления, участником которого он чуть было не стал, не имел возможности видеть. Полиция приехала быстро и забрала уже пришедшего в себя преступника.

Когда вышла из палаты, ко мне подошел тот, кого я чаще всего называю «громила».

— Спасибо. Вы снова спасли его жизнь, — сейчас в его тоне и голосе не было той самоуверенности, которую он продемонстрировал при нашей первой встрече.

— Это мой долг.

— А вы отчаянная, даже дерзкая, хотя на первый взгляд Ангел.

«Вот взял и все испортил этой фразой. А мне на секунду показалось, что ты умеешь быть нормальным», — подумала и холодно парировала:

— Ну да. Только для некоторых Ангел, несущий смерть.

Продолжать этот пустой разговор не хотелось, как и вообще общаться с бандитами, поэтому я развернулась и ушла.

Забежав утром к моему самому любимому пациенту, убедилась, что все хорошо, и малыш начал сам кушать, распорядилась по поводу его дальнейшего лечения и сказала медсестре позвонить родителям мальчика, сообщить, что он будет переведен в другую палату.

Что касается бандита, то он тоже начал приходить в себя, восстанавливаться. Охрану ему усилили, со мной они не пререкались, неудобств своим присутствием не доставляли.

* * *

Припарковавшись около своего дома, закинула на плечо рюкзак и пошла в квартиру. Надо было что-то приготовить, сходить по магазинам и в полиции дать показания. Все так и сделала, а вечером помчалась на тренировку, после которой с приятным чувством усталости в каждой мышце отправилась к Тихому океану.

Сидя на песке, мысленно вернулась на 10 лет назад, когда еще был жив Джим.

— Любимый, как мне тебя не хватает! Столько лет прошло, но я до сих пор помню каждый наш совместный день и безумно скучаю. Если бы можно было реально вернуться в прошлое и изменить его…

С Джимом Паркером мы встретились впервые, когда с бабушкой и дедушкой переехали в Лос-Анджелес. На тот момент мне было 5 лет.

Его семья проживала недалеко от нас. Джим старше на три года, и как только состоялось наше личное знакомство, стал мне как брат: заботился, опекал, как это мог делать восьмилетний ребенок, угощал вкусняшками и даже пытался воспитывать, если я шкодила или была неосторожна и падала, разбивая коленки и локти, но при этом прощал любые мои шалости. Еще мы посещали одну школу. Наши родители приветствовали такую дружбу. Джим часто бывал у нас дома, а я у него. Мне нравилось, что у друга два брата и сестра, в их семье всегда было весело, а его родители считали меня своей дочерью. При этом всех умиляло, что я беленькая, от природы с пепельно-русыми с рыжим оттенком волосами, а он, как истинный афроамериканец, черненький, с такими же черными, как ночь, глазами.

Мой папа частенько оказывал помощь семье Паркеров, делая это искренне, от всего сердца. Он вообще был добрым и светлым человеком. Отец Джима — мистер Аксель по профессии инженер, причем талантливый. Казалось, что любая техника, если он к ней прикоснется, начнет работать. Мама — миссис Амади работала в школе учителем, а моя мама преподавала в университете. Вот так мы и росли, а наши семьи дружили.

С Джимом мы были неразлучны. И не дай Бог кому-то посмотреть косо в мою сторону или сказать что-то обидное! С ним я чувствовала себя защищенной, спокойной и знала, что Джим всегда будет за меня стоять горой.

Он активно занимался спортом: по утрам бегал, увлекался боксом, единоборствами. Кстати, моя любовь к мотоциклам — его заслуга.

Я же к спорту относилась от слова «никак», если честно. Увлекалась химией, любила биологию, много читала, и мне легко давалось изучение иностранных языков. А еще рисовала. В такие моменты Джим садился рядом и как завороженный смотрел, его это успокаивало.

Мы оба любили Тихий океан, часами могли сидеть на берегу, болтать, делать уроки, дурачиться и мечтать, как-то дополняли друг друга и никогда не уставали от нашего общения. С детства я была пухленькой девочкой, что вызывало умиление Джима, который меня называл сладкой Зефиркой.

Все его попытки приобщить подругу к спорту заканчивались неудачей, моим жалобным взглядом, полным мольбы пощадить. Единственное, Джима сильно удивило мое неожиданное желание, которое я ему озвучила в 16 лет, — научиться хорошо стрелять и метать ножи. И он меня вместе с тренерами активно этому обучал, и скажу без ложной скромности: у меня это стало получаться просто великолепно, как у киллера и наемника в одном лице.

Еще Джим увлекался, как многие афроамериканцы, баскетболом. Я старалась бывать на его тренировках, а уж на соревнованиях — и подавно, даже иногда пропуская занятия. Громче всех болела за своего друга, а после матча бежала к Джиму с криками, что он лучший, он мой герой, и висла на его шее, и это при нашей колоссальной разнице в росте: 1 м. 95 см. против моего «метра с мотоциклетным шлемом», как любил шутить папа Джима.

Как оказалось, нашей бескорыстной и чистой дружбе некоторые завидовали. Это со временем стало очевидно, и меня сильно напрягало. Но Джим всегда говорил, что ни один человек, ни одна сила в мире нас не разлучит.

Когда он стал принимать участие в смешанных боях, я хоть и не приветствовала это, волнуясь за Джима, всегда была на его выступлениях, поддерживала и как будущий врач, уже имея медицинские навыки, при необходимости могла оказать ему и его друзьям помощь.

Никто не верил, что мы просто друзья. Сейчас уже понимаю, что на тот момент наша дружба переросла в иное, пока незнакомое чувство — во влюбленность, а потом в чистую и светлую любовь. Говорят, всегда трудно хорошим друзьям уловить эту невидимую грань. Джим ее почувствовал первым, но боялся меня потерять, поэтому ждал, когда я сама все осознаю, прочувствую. За это я ему очень благодарна. Он все эти годы трепетно относился к каждому нашему дню, окружая меня невероятным теплом и заботой, показывая мир с самой лучшей его стороны: со стороны любви и надежды. С ним я была счастлива.

В день моего 18-летия у Джима был поединок с противником, которым оказался парень из какой-то преступной группировки, работать на которую год назад предлагали Джиму, но он отказался. Бой был долгим, изнуряющим, спортсмены бились так, будто от этого зависит жизнь.

С самого утра у меня было странное предчувствие расставания с Джимом. Еще, как назло, вспомнились когда-то озвученные им опасения о том, если с ним что-то случится, кто будет меня защищать и так любить, как он.

Я просила Джима не участвовать в этом поединке, но он лишь прижал меня к себе, поцеловал, взял прядь моих волос в руку, вдохнул их запах, закрыв глаза, и сказал:

— Зефирка, ты трусишка. Эту победу я посвящу тебе. Никогда ничего не бойся. Где бы я ни был, пока ты этого хочешь, буду рядом.

От этих слов мое сердце просто похолодело. Ведь я не представляла своей жизни без Джима и его семьи.

А вот сейчас у меня нет Джима, но осталась его семья и желание отомстить. Боль, какая же боль где-то в душе, так глубоко, что ни слезами, ни криком ее не вырвать. И нет сил даже плакать.

Я подняла голову и посмотрела на звездное небо.

Когда Джим выиграл бой, моему счастью не было границ. Поднялась на ринг, Джим подхватил меня на руки, поцеловал и сказал, что любит и услышал мое признание в ответ.

А затем все, как в страшном сне: мы с любимым выходили из клуба после боя, с нами был наш друг Рой и брат Джима Грейди. Все были на позитиве, ощущали душевный подъем, планировали поехать к родителям и отпраздновать мой день рождения.

Но на нас напали неизвестные.

Джим с ребятами достойно отбивали атаку 6 человек, у которых было оружие. Неожиданно меня кто-то схватил со спины и стал тащить. Я кричала, кусалась, изворачивалась, пыталась сорвать с нападавшего маску, вцепиться в него, выцарапать эти абсолютно бесцветные глаза, за что он меня несколько раз ударил.

Джиму не давали возможности подступиться ко мне. Тогда я от страха за любимого человека, желая его защитить, вспомнила, как он учил меня выскальзывать из захвата, и сделала это.

А когда увидела, что на Джима наставлен пистолет, рванула к нему, чтобы заслонить собой, но он в последнюю секунду развернул меня, закрывая своим телом. Выстрел. Джим еще крепче прижал меня к себе. Я же закричала: «Джим! Нет!»

Потом было еще несколько выстрелов, огнем стала гореть левая часть груди, и я упала рядом с Джимом, который был тяжело ранен, приподнялась на правой руке, и мы посмотрели друг другу в глаза.

Джим буквально на последнем вздохе слабо улыбнулся и тихо произнес:

— Зефирка, у тебя изумрудные глазки. Люблю тебя. Будь сильной и ничего не бойся. Я рядом.

Его глаза закрылись. Я потеряла сознание прямо на груди любимого человека, продолжая крепко держать его за руку, успев сказать, что тоже его люблю.

Темнота в сознании казалась вечностью. Когда открыла глаза, у больничной койки увидела своих родителей и родителей Джима. В коме я была 4 дня, пуля прошла в 3 сантиметрах от сердца.

Первое, что спросила, где Джим, в какой он палате и мне надо к нему. На что не последовало ответа.

Сердце екнуло, и мне захотелось умереть. Слезы катились по щекам, время остановилось…

На похоронах Джима были все его друзья и родные. Я вообще смутно помню все происходящее, слезы душили, а ненависть к тем, кто убил Джима, возрастала, и я поклялась ему, что стану сильной, уверенной и встречусь с убийцей с бесцветными глазами и теми, кто на нас напал.

Но для меня свет померк, и я как будто провалилась в темную бездну, понимая, что осталась без любимого и родного человека.

Жизнь продолжалась дальше, но без Джима, который погиб, спасая меня.

Наверное, не случайно Джим как-то мне сказал: «Мы столкнемся в жизни со многими трудностями, но сможем успешно справиться с ними. Ведь сила, чтобы пройти сквозь настоящую опасность, находится внутри нас. Мы знаем, что найдем ее в себе в нужный момент. Я всегда буду рядом с тобой, моя девочка».

Его слова стали мне настоящей поддержкой.

— Спасибо, Джим, что ты до сих пор проходишь все невзгоды со мной.

Когда я восстановилась после ранения, пришла в клуб, где Джим тренировался. Шон, понимая мотивы моего визита, взялся за меня по-настоящему. Все эти годы я усердно тренировалась, полюбила спорт, овладела многими боевыми искусствами, техникой рукопашного боя спецназа, продолжала стрелять и метать ножи, гоняла на мотоцикле и, в конце концов, как говорят парни из клуба, стала не Зефиркой, а Рэмбой.

Трагические обстоятельства в моей жизни выступили в качестве катализатора роста моего психологического состояния и перемен в мировоззрении.

Из ласковой, беззащитной девочки, какой я была рядом с Джимом, стала сильной, волевой, бесстрашной «сестренкой», готовой за своих растерзать, не моргнув глазом.

Я уже неоднократно принимала участие в смешанных боях, и ребята из клуба всегда меня поддерживают. Причем никогда не дерусь с женщинами, это мой принцип.

Уверена, Джим мною гордится.

На месте шрама от пулевых ранений сделала татуировку — морду волка, которых любили мы с Джимом. Я его иногда ласково называла «мой черненький волчонок».

Прошло столько времени, как не стало Джима, но я никого не подпускаю и близко к своему сердцу, других даже не замечаю. В нем не осталось места для любви. Иногда кажется, что сердца у меня вообще нет, оно навечно осталось с Джимом.

Попытки ребят познакомить меня с кем-то или просто разговоры на тему одиночества заканчивались тем, что я их била, причем на полном серьезе. И все меня поняли.

Парни стали моей второй семьей, Шон — духовным наставником, с которым я взрослела и формировалась как воин. Кстати, Шон тоже афроамериканец.

Все мои трансформации не помешали с отличием получить высшее образование и стать врачом, как я и мечтала с малолетства.

Мою мечту всегда поддерживал Джим, который брал в свою большую руку мою маленькую ладошку и говорил, что эти ручки спасут много человеческих жизней, ведь это руки его любимого Ангела.

* * *

От воспоминаний меня отвлек глубокий и спокойный мужской голос. Не надо быть экспертом, чтобы понять, кому он принадлежит. Громила собственной персоной.

Он поздоровался, я не ответила и даже не повернула в его сторону голову. Тогда он сел недалеко от меня на песок и, проследив мой взгляд, посмотрел на океан. Некоторое время мы молчали.

Мне было все равно, что происходит вокруг, кто все эти люди и что будет потом, кажется, я умерла вместе с Джимом в день моего рождения. Вообще, такое впечатление, что мне не надо было рождаться. Родителям я оказалась не нужна, ребенок явно нежеланный, в день моего рождения погиб любимый человек. С тех трагических событий ненавижу и не отмечаю свой день рождения, запретила знакомым и коллегам даже упоминать об этой чертовой дате.

Я чувствовала, как мужчина на меня стал пристально смотреть, именно смотреть, а не рассматривать, потом сказал:

— Меня зовут Джамир.

Не дождавшись никакой реакции или ответного приветствия, он продолжил:

— Мари, вы не боитесь здесь, на берегу, сидеть ночью одна?

— А вы еще не убедились, что мне на все наплевать? — ответила, не глядя в его сторону.

— Убедился. Вы очень необычная девушка. С виду Ангел, а в душе...

— Дьявол. Но, опять же, не для всех, — перебила его достаточно резко и холодно.

Он протянул мне бутылку вина, предложив выпить.

— Не пью алкоголь и вам не рекомендую, — на что мужчина усмехнулся.

— Первый раз вижу врача, который не пьет.

— Предпочитаете попасть под скальпель хирурга с трясущимися руками и сдохнуть от его тремора, когда он случайно заденет важную артерию?

— Мари, почему вы так враждебны? — его голос звучал спокойно, словно игнорируя мою холодность и явную злость.

— Вы мне не нравитесь, и я не люблю людей, — услышал он в ответ, а я села на мотоцикл и рванула в сторону клуба по стрельбе, чтоб выпустить тоску и потренироваться в ночной стрельбе.

Охранник, пропустив меня внутрь, подмигнул и с улыбкой поинтересовался:

— Мари, ты готовишься к войне?

Я дала ему «пять» и помчалась в раздевалку.

Отстреляв, порадовалась своим успехам и поехала в сторону дома, где меня никто, к сожалению, не ждал, хотя... Постой. Около двери сидел Мартин.

— Привет, что ты тут делаешь?

Парень встал во весь рост и сказал:

— Марусь, можно у тебя поживу? Я расстался со своей, а теперь надо делать ремонт.

— Что делать, прости? Погоди, погоди, она разнесла тебе квартиру? Вот же психопатка.

Мартин только вздохнул. Я же обняла его за руку, так как до плеча не достаю.

— Без проблем. Мне будет для кого готовить. Живи, сколько хочешь. У меня 4 комнаты и два санузла. Можем даже на перекрестках в квартире не встречаться.

Ситуация немного разрядилась, смеясь, мы вошли в квартиру, которая теперь временно станет домом и для друга.

У меня есть хобби — люблю готовить. Искусству кулинарии научилась у мамы. Джиму очень нравились русские пельмени, мы их даже вместе лепили. А его мама поделилась навыками приготовления некоторых национальных блюд. Но когда я осталась одна, то практически перестала готовить что-то особенное, все как-то по-спартански.

Теперь, когда в моей квартире на время обосновался Мартин, кулинарный талант проявился, чему друг был несказанно рад, но в то же время усилил свои тренировки, чтобы не наесть лишних килограммов.