Гарри Поттер: Тайна запертого кабинета Дамбладора (джен)

Если первая ночь после преступления в Хогвартсе была тревожной, то вторая оказалась опасно спокойной.

Гарри заметил это ещё утром: лестницы вели себя чересчур примерно, портреты обсуждали погоду, а не «вчерашний кошмар», и даже Пивз куда-то пропал, словно понимал, что сейчас лучше не лезть под руку взрослым с очень плохим настроением. Такая тишина никогда не была добрым знаком. Она означала, что школа не успокоилась — она затаилась.

В небольшом кабинете, который Макгонагалл временно выделила для расследования, пахло чаем и пергаментом. Гермиона сидела за столом, заваленным схемами защитных чар, и выглядела одновременно вдохновлённой и раздражённой — сочетание, сулившее окружающим долгий день.

— Это не взлом, — сказала она, не поднимая головы. — И даже не обход защиты. Это… согласие.

Рон, растянувшийся в кресле так, словно оно было последним бастионом перед неизбежной скукой, фыркнул:

— Защита сказала: «Пожалуйста, проходите»?

— Почти, — сухо ответила Гермиона. — Чары Дамблдора были настроены не на личность, а на намерение. Если тот, кто входил, не собирался причинить вред ни школе, ни её обитателям, система не считала его угрозой.

Гарри нахмурился.

— То есть украсть артефакт, способный разрушить половину магического мира, — это не вред?

— С точки зрения чар, — Гермиона наконец подняла глаза, — намерение может быть «предотвратить». Или «защитить». Или… — она помолчала, — …«исправить».

Рон сел ровнее.

— Мне это не нравится.

— Мне тоже, — сказала Гермиона. — Потому что это сужает круг подозреваемых до тех, кто искренне считает себя правым.

Они посмотрели друг на друга. В Хогвартсе и за его пределами таких людей было слишком много.

Первым делом они проверили очевидных. Кингсли добровольно предоставил свою палочку для анализа — его магия оставляла характерный «якорь», как он выразился, и ни одного следа такого якоря в кабинете не было. Макгонагалл и вовсе едва не обиделась на саму идею проверки, но всё же позволила Гермионе убедиться: защита отреагировала бы на неё мгновенно.

— Она считает меня частью системы, — сказала Макгонагалл, и в её голосе прозвучала странная смесь гордости и усталости. — Но даже системе нужны правила.

Правила, однако, вели себя подозрительно гибко.

Гермиона несколько часов провела, изучая остаточную магию в кабинете. Она чертила руны, зачеркивала их, снова чертила, бормоча что-то про «юридические определения» и «парадокс намерения».

— Нашла, — наконец сказала она, и в этом слове было больше тревоги, чем радости.

Гарри и Рон подошли ближе.

— В магическом праве, — начала Гермиона, — есть старая лазейка. Она использовалась ещё до принятия Кодекса о разумных существах. Суть в том, что… не всё, что мыслит, считается живым субъектом.

Рон моргнул.

— Ты сейчас говоришь про… призраков?

— И портреты, — тихо сказала Гермиона.

Гарри почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло, вставая на место. Он вспомнил молчание в кабинете. Отведённые взгляды. И один портрет, который показался… неловким.

— Но портреты связаны между собой, — сказал он. — Они передают информацию. Они бы заметили.

— Если только один из них не был исключён из общей сети, — ответила Гермиона. — Это возможно. Редко. И… обычно намеренно.

Они вернулись в директорский кабинет ближе к вечеру. Свет уже менялся: витражи окрашивали стены в тёплые и тревожные оттенки, будто сама школа не могла определиться, бояться ей или надеяться.

— Смотрите, — сказал Гарри, указывая на дальнюю стену.

Один из портретов был слегка повернут к стене. Не демонстративно — так, будто кто-то хотел скрыть его от прямого взгляда, но не решился убрать совсем. Лицо на портрете было знакомо по учебникам: бывший директор, оправданный посмертно, фигура спорная, окружённая сносками и осторожными формулировками.

— Он… отключён, — прошептала Гермиона, проводя палочкой вдоль рамы. — Нет отклика. Нет связи с остальными.

— То есть, — медленно сказал Рон, — если портрет не считается живым… и не считается нарушителем… то защита его просто… не заметила.

— Или заметила и решила, что так и должно быть, — добавил Гарри.

Они молчали несколько секунд, слушая, как где-то в глубине замка часы отбивают время. Впервые за долгое время Гарри подумал, что, возможно, самое опасное в этом деле — не артефакт и не пропажа.

А то, что преступление могло быть совершено тем, кто действовал строго по правилам.

— Значит, — сказала Гермиона, выпрямляясь, — это не тёмный маг. Не вор. И даже не мятежник.

— А кто? — спросил Рон.

Гарри посмотрел на повернутый к стене портрет и ответил:

— Тот, кто уверен, что знает, как правильно.

И от этой уверенности стало по-настоящему не по себе.