Тот, кто ждёт в трясине (гет)

* * *

Живёт спокойной, мирной жизнью деревня Смородь, на берегу одноимённой речки — Смородинки — покой находит. Разные люди в ней живут: ремесленники горшки пекут, да дерево режут; хлебопашцы на поле работают, рук и спин не покладая; удалые молодцы шахты копают, золото ищут; старики детям сказы ведают, да так искусно — заслушаешься. Все старейшину почитают, словом добрым вспоминают: мудрый он, думы светлые имеет. Да руководитель из него отличный — все в мире и добре живут, никто не бедствует, все по заслугам и надобности получают…

Дедом Горимиром его местные зовут — не за возраст, а за мудрость и житейский ум. Сложен мужчина ладно, и не скажешь, что ему уже за 60 годков: высокий рост компенсирует старикову сгорбленность, широкие плечи визуально делают фигуру крепче, моложавее; на лице же имеются лишь несколько больших морщин. Одно мешает образу застывшей молодости — седина. Она уже тронула все волосы: густые седые брови скрывают горящие карие глаза, борода, заплетенная в две длинные косы, сияет словно свет луны — чего уж говорить о локонах, ведь те и вовсе выглядят словно серебряный водопад и ниспадают на плечи. Коричневатый кафтан из грубого льна и длинный посох с головой медведя, венчающей навершие, — неизменные спутники старейшины.

Редко он покидает свою избу — всё в делах служебных: указы пишет, тяжбы судит. Любит, правда, у кузнеца местного посидеть — Алан давний его друг. Сядут за стол дубовый, квас польётся по усам да в рот попадёт. Жёнушка кузнеца наготовит всякого, мешаться не станет — разве что позовут: тут же подбежит, исполнит чего надобно, да в кухоньке скроется тотчас.

Дочери у Алана есть — две красавицы, умницы, невестки будущие. Младшенькая — Зоряна, словно солнышко ясное. Косы длинные, пышные, цвета спелой ржи или золота чистого, ленты в них вплетены зелёные, связь с природой символизируют. Недаром матушка её в поле работает, от зари до заката там пропадает, а Зорюшка — первая её помощница. Считают деву эту самой желанной невестой: богата — приданое хорошее, да хозяюшка чудесная, а тело красотой и здоровьем пышет — румянец во всю щёку, гибкий стан, плавная походка. Нрав у неё кроткий — никогда против слова отца не пойдёт, матушку слушается, да всем помогает. Идеальной девушкой считают Зорю.

Чего не скажешь о её старшей сестре — Моране. Яркие длинные космы все в отца — рыжий непослушный огонь ниспадает на плечи, вечно лезет в милое личико, когда ветер старается потушить этот костерок. Веснушки россыпью усеяли носик и щёчки девушки, но они не портят образ, а скорее дополняют его, придают особый шарм. «Типичная рыжая», — сказал бы любой нынешний человек. «Зуб даю: ведьма», — говорили о ней в деревне. Для полного образа не доставало только изумрудных, ярко-зелёных глаз, но этим природа обделила её — подарила лишь ярко-голубые. Очи, сияющие чистотой, походили на сверкающую водную гладь или мирное небо. Несмотря на добрую душу, готовность помочь всему живому и общую весёлость девушки, друзьями она не обзавелась, ведь многие боялись слухов — мать её была колдуньей, а значит и дочка опасна для общества — без труда может навести порчу.

Обожала Морану матушка её — Лютомира. Дни напролёт сказки рассказывала старинные, учила травы да ягоды различать. Со зверями Лютомира дружила, общалась, да дочери объясняла: вот ёжик в кустах шуршит — еду ищет, вот птицы кружат над полюшком, посевы наши пытаются скушать, а вот рыбки в речке плещутся — пару себе ищут, чтобы деток вывести. Нравилось Морушке по лесу гулять, слушать птичьи трели, перестук бобров вдали, и даже вой волков завораживал, заставлял прислушиваться. Чудесны были такие гуляния — ещё и с мамой. В детстве никогда их не видели раздельно: Мора следом за матерью бегала, словно хвостик.

Любили они друг дружку, души не чаяли. Мира готова была собственную чистую душу отдать ради дочери, а дочка в свои три годика мать защищала. Защищала? От кого же? От слухов и домыслов, от клеветы. Встанет эта кроха, ручонки в боки упрёт, глазёнками сверкнёт — и даже мужику здоровенному грозит: «Не смей маменьку обижать!» — пальчиком яростно помашет, кулачок сожмёт и пригрозит. Только что толпе до детских угроз?

Беда в деревню нежданно пришла. Напасти начались: то речка из берегов выйдет, затопит домишки и посевы все; то засуха придёт на смену, всю траву иссушит, да огню дорогу даст. Болезни следом накинулись, много честных людей погибло, скорбью да отчаянием деревушка наполнилась.

Грозились жители Лютомиру камнями забить, винили ведьму в неурожае и болезнях, подозревали в связи с духами лесными. Мол подговорила она их, а деревня теперь от напастей страдает. Голодные испуганные селяне молили всех богов о прощении, но ничего не помогло. Тогда и решили крайнего найти — для успокоения собственных душ.

Обвинили маму Мораны, от самосуда спас Горимир — изгнал женщину из деревни, отпустил подобру-поздорову. Погоревала семья девочки, поплакали, да делать нечего — надо расставаться, ведь останься она, деревенские подняли бы её на вилы, а то глядишь чего хуже сотворили.

Ушла Лютомира, оставила Морушку на попечение отцу её, да наказала в строгости не растить, уму-разуму обучать. Сама обосновалась на краю Диволесья в ветхой избушке. Восемнадцать зим сменилось с тех пор, а в деревню она так и не вернулась. С дочерью видится — та к ней каждую неделю бегает по несколько раз — вот радость. В тайне от всех они эти встречи держат — даже отец Морушки не знает. Да и отношения с ним у неё напряжённые: Алан и говорить-то о бывшей жене не любит, даже с дочерью родной, — будто раскалённое железо язык жжёт.

Но в остальном — отец как отец: и любящий, и заботливый, и кузнец отменный. Учит Морану кузнечному делу потихоньку-помаленьку, не мог он дочери любимой отказать, даже если это не женское дело. Помогала Мора ему ещё с малолетства, хоть не всегда толк выходил.

Как-то послал отец на речку — за водой. Морушка взяла ведро и бодро отправилась к Смородинке. Приветливо встретила её речка, блестящие волны медленно касались берега, с шумом отходя назад, в подарок оставляя лишь пену и раковины с тиной. Ступила девочка в тёплую водичку, внимательно разглядывая песок и ил на дне, считая яркие камушки. Ведро шустро опустилось в приятную гладь речки и вскоре было полно воды. Любопытные глазки девочки оценили работу и заметили диво-дивное — полупрозрачные шарики с тёмной точкой внутри.

— Па-а-апа-а-а! — спешно отворив дверь кузницы, маленькая Морана забежала в помещение, держа ведро на вытянутых вперёд руках, — Смотри что я нашла! У нас будут рыбки!

Преисполненная надежд девушка протянула ведёрко отцу. Тот не оценил такой подарок — ему нужна была лишь вода, а не детские шалости и икра.

— Можно оставить? Я буду заботиться о них, кормить, поить и выгуливать!

Вскрики девочки, а тем более её детская несусветица была прервана тяжёлым вздохом Алана.

— Отнюдь, Мора. Отнеси обратно, где взяла. Воды мне принеси. Не заставляй старика идти.

— А мама бы дозволила!

— Морана, — голос отца стал твёрдым, как наковальня, — О матушке — ни слова, ни полслова.

Девочка недовольно хмыкнула, дёрнув носиком — эта привычка преследовала её на протяжении всей жизни, даже во взрослом возрасте она подымала голову, немного отведя её в сторону, тем самым показывала обиду и своё несогласие. Дёргание носиком и губами было последней стадией протеста — предупреждением о надвигающейся буре эмоций.

И в этот раз не обошлось без неё. Морана выскочила на улицу, громко хлопнув дверью. Дубовые доски издали болезненный треск, а петли печальный скрип.

— Ну и пусть сам идёт за водой! — послышалось недовольное бурчание девочки, пока та, насупившись, тянула за собой ведро. Поначалу та действительно отправилась к реке — надо же выполнить наказ отца, но один лишь взгляд на блестящие хрупкие шарики переменил настрой девы.

«Покажу маме!», — подумала Морушка и тут же свернула на иную тропку: ту, что вела к горам.

Путь к материнской избушке был неблизок, да и пролегал сначала мимо шахтёрского поселения, избушки лесника, а затем и по маленькой лесной тропке. Тканевые палатки неспешно отвечали на ласки ветра, большие деревянные ящики ломились от тяжести камней, а работяги, отложив свои кирки, что отбликивали на солнце, накидывались на свежепривезённую еду. Трапеза затмила голодные умы, потому девчушку с ведром никто и не заметил.

Миновав предгорье, Морушка вышла к берегу речки и выдохнула со спокойствием. Не взрослых она страшилась, а ровесников, что любили ей досаждать. «Мать ведьма», — приговор и для дочери. Никто не желал дружить со странной девочкой, хотя не отличалась она ничем от остальных.

Только расслабилась Морана, стала разглядывать плещущиеся волны, да слушать пение птиц из леса, к которому так стремилась, как неумелый свист заставил вздрогнуть и машинально обернуться.

Две фигуры небольшого роста приближались к девочке. Она слишком хорошо знала эту походку, эти изгибы, одежду, и, казалось, уже наизусть запомнила даже запахи своих врагов. Первый был на целую голову ниже Мораны. Русые волосы, небрежно уложенные грязными прядками; коричневая рубаха, потрёпанная в нескольких местах настолько, что из торчащих ниток можно было бы связать косу, была подпоясана специальной верёвкой не столь удачно: силуэт разделился на пузатый верх и тягучий низ; порты не отличались чистотой, да и лапти просили пощады, видимо, отслужили верой и правдой не один сезон; — всё это заставило девочку прошептать на выдохе: «Малх».

Этот маленький неряха был сыном мельника — уважаемого человека в деревне. Характером сынок не отличался от отца: бойкий, любящий приключения. Заставить его мозги шевелиться было также трудно, как и крутить жернова, потому действовал он часто по инерции и потакал приказам его друга — второго парня, который и окликнул Мору.

Светозаром звали второго мальчонку. Во всём он был лучше Морушки, или, скорее, так сам считал. И старше он на пару лет, и одет лучше, и красив, и сложен, а отец его и вовсе сын старейшины. Характером, правда, он совсем не вышел: взрослые ругались, хватались за голову и рвали на себе волосы. То на дерево взберётся, гнездо разворошит, да яйцами в прохожих кинет; то все ягоды без спросу съест, ни с кем не поделится; то камнями в кур соседских кидаться удумает, да так, что во вдову-владелицу попадёт. А что же он с Морушкой делал — и не счесть.

— Ведьма, эй, ведьма. Поколдуй! — раздался писклявый голосок Малха, прервав неловкую паузу начала встречи.

— Что это у тебя, нечистая? На что позарилась? — сложив руки на груди, сквозь самодовольную ухмылку прошипел Светозар.

— Не твоя печаль, — твёрдо молвила девочка, крепче сжав в руках ведро и отведя его немного за себя. Сие движение не укрылось от взгляда Светозара, и тот мигом скомандовал своему приспешнику:

— Малх! Отними ведро!

Сын мельника, не мешкая, ринулся вперёд — к Море, но лишь один её строгий, пронзающий до глубины души взгляд заставил того сбавить скорость.

— Прокляну! Обоих! — голос девочки, полный не злобы, а отчаяния, сорвался на крик, заставив задрожать не только мальчишек, но и, казалось, даже воздух вокруг. Малх отпрянул, словно огня коснулся — боялся он Морушку, считал колдуньей, чаял силу в ней неведомую. Но Светозар оказался не из робкого десятка.

— Трясёшься, как заяц перед волком! Поганка, недруг! — непристойно выругавшись на своего товарища труса, мальчонка в пару шагов налетел на девочку, схватил ведро и потянул на себя. Кулаками не брезговал воспользоваться хулиган — зарядил Море в бок, да так, что она выпустила ведро из рук и согнулась в три погибели. Завладев долгожданным сосудом, Светозар победно воздел руки да голову к небу, криком победным огласил округу, да наконец заглянул внутрь — в ведре булькала лишь мутноватая вода и кучка икринок.

— Что за дьявольщина?! На кой тебе это, нечистая? — фыркнул он и уставился на Мору, которая только отошла от сильной боли: искры из глаз сошли на нет, пульсация прекратилась, а свет затмил темноту в глазах.

— Это моё, верни, осёл! — девочка бросилась вперёд, словно волчица, защищающая потомство. Перепалка не была долгой: Мора, вырывая ведро, стукнула руроятью Светозара в глаз; он же успел толкнуть девочку, да так, что ведёрко отлетело на метр. Красная струйка побежала от брови к переносице мальчика, а вода с шуршанием потекла по песку, оставляя за собой тёмный след. Резкий вскрик, и мальчик прижал ладонь к раненому оку; ослеплённый на один глаз тут же забыл о проклятом ведре и отшатнулся назад, свалившись на пятую точку. Громкий плач пуще прежнего наполнил побережье, отчего Малх встрепенулся и, указывая пальцем на Мору, закричал, в попытке защитить друга:

— Ведьма! Дура! Проказа! Убирайся прочь!

Девочка тут же схватила бедолажное ведро и понеслась по тропинке в лес. Путь застилали горькие слёзы, катились по румяным щекам, впитывались в рукав, и капали в ведро, смешиваясь с остатками воды.

Добежать без приключений до избушки матушки у Моры не вышло: сбилась с тропки, да ободрала ноги о колкие кусты. Вышла девочка на полянку, уселась на пенёк, мхом поросший, да разревелась, ручки к личику приложив и причитая.

— За что они так со мной? Не ведьма я, я хорошая… Не трогала я их, не звала, а они — как волки на зайца!

Птицы в ветвях умолкли, будто и впрямь слушали её жалобы. Даже ветерок притих, не шелохнёт листом.

— Матушка бы их… матушка бы их шелками-травами обложила, чтоб ноги не держали! — с обидой заговорила Мора, сжав кулочки и стукнув по стволу, но тут же испугалась собственных слов. — Нет, нет… грех так думать. Доброй быть надо… доброй…

Она вытерла лицо подолом, оглядела свои ссадины — кровь уже запеклась, но боль ещё пульсировала. Услыхала шорох за спиной, да обернулась — никого, лишь ветка одна дрогнула, будто задел её неведомо кто. Страх был чужд девочке, а любопытство было её верным спутником. Спрыгнула она с пенёчка и медленно подошла к кустам, раздвигая ветви.

Лягушка. Зелёная прыгучая влажная лягушка тут же выпрыгнула из-под ветки, напугав и без того расстроенную девочку. Мора вскрикнула и побежала прятаться за пенёк, да так, что пятки сверкали.

Ухватив ведёрко, что стало намного легче, девочка побежала, куда глаза глядят. Боги ли помогли, аль быстрые ноги, да здравая головушка — вышла Мора на знакомую дорожку, а там и до домика матушки рукой подать.

— Ма-а-ту-у-шка-а-а! — добравшись до крыльца, протянула девочка, барабаня в дверь избушки. Дверь отозвалась несчастным скрипом, словно ругаясь на буйный нрав девы.

— Морушка? Дочь, каким ветром? Неужто день наш не минувшую седмицу был? — собственное чадо стало сюрпризом для женщины. Их встречи были тайной для всех: лишь один день в неделю, который девочка уже использовала не так давно. Лютомира отворила дверь и впустила чудище с порога — грязную ободранную растрёпу с ведром.

— Что стряслось, кровинушка?

— Малх да Светозар, — коротко ответила девочка, но тут же встрепенулась и протянула ведро матери, — Глянь-ка, матушка. Будут рыбки!

— Проказница, садись, — приказала маменька, придвинув небольшой деревянный табурет, — Оставь у порога, я о них позабочусь. Аль били тебя?

— Пустяки, — исполнив наказ матушки, девочка нажала на ушибленный бок, — Уж отходит.

— И ноги ободрала, и платьице порвала. Что ж с тобой поделать, горе луковое? — Мира, отойдя к одной из массивных полок на стене, взяла склянку масляной полупрозрачной желтоватой жидкостью и вернулась к дочери, — Подай ногу.

— Мама, не надо! Я сама! — девочка вытянула ладошки над ссадинами, да шептать что-то начала. Заговоры, которым учила матушка, приумножали свою силу в умелых руках Мораны — с детства ей была дана большая сила, которой дивилась Лютомира. Всё схватывала дочка на лету, да природу понимала, будто в её душу глядела.

Боль тут же прошла, а ранки, словно мастерица сшивала иглой разрыв полотна, стали затягиваться: да так быстро, будто и не было на этом месте ничего. Лютомира лишь вздохнула и сменила лечебный раствор на гребень.

— Не вертись, Морана, — строго повернула голову девочки Мира и стала распутывать космы дочери, вытаскивать из них еловые ветки, да листья с репьём.

— Как… отец твой? — строгость быстро сменилась трепетом: любила Лютомира своего мужа, до безумия, не выносила такой разлуки, но делать нечего. Приход Морушки был для той глотком свежего воздуха: дочь и обласкает, и все новости расскажет, да гостинцы передаст тайно.

— Здравствует… — Морана насупилась и вновь дёрнула носиком, — Да ругается, не оценил икру! Сказал чистую воду принести! Вот я и сбежала к тебе.

— Трудится он не покладая рук, чадо. Чти отца да пособляй ему во всём, — вздохнула Лютомира, и в том вздохе — вся тоска разлучницы, вся боль жены, из дому изгнанной; голос её дрогнул едва, — Слушайся его, Морушка…

— Маменька, а скоро ль рыбки вырастут? — словно не слыша наставлений, непоседа спрыгнула с табурета и снова закрутилась подле ведёрка, заглядывая внутрь.

Лютомира улыбнулась сквозь печаль, поправив передник:

— Три наших свидания пройдёт — и будут они тебе по ладонь величиной.

И Лютомира не обманула: через неделю Мора любовалась маленькими странными головастиками, спустя две наблюдала их изменения и рост, а вот по прошествии трёх девочка увидела их взрослую стадию…

Полная надежды увидеть взрослых рыбок, подёргать их за хвосты и выпустить в речку, Морушка бежала по лесной тропинке, не обращая внимания на колючки да кочки. Добралась девочка без приключений, под мирные птичьи трели, да сразу же вбежала в материнскую избушку:

— Ма-а-ту-у-шка-а-а, как рыбки?

Но в светлице вместо прежней тиши стоял шум и гам: ругань Лютомиры, звон стекла и лягушачье квакание. Около пяти зелёных пятен прыгали кто куда: одно на печку, второе в окно, третье вовсе уселось на полке за банкой, оставшиеся квакали где-то на столе и под ним. На полу же в лучах солнца, что толстыми полосками расположились на досках, сияли керамические осколки. Небольшое влажное пятно — практически идеально ровный круг обрамлял место преступления.

— Морана, не ходи сюда! Осколки!

Девочка вздрогнула из-за криков матушки и поначалу хотела послушаться её указа: одна ножка уже отодвинулась назад. Но бунтарский дух не спал. Да и помочь маме — святое дело. Морушка смело шагнула вперёд, и ловкие пальчики тут же схватили лягушку, что замешкалась в саже печи.

Лютомире ничего не оставалось как вздохнуть и бегло вымести обломки, покуда дочь не наступила на один из них. Шуршание метлы, топот и квакание — в доме царил приятный хаос — веселье, если говорить проще. К шумам вскоре добавился и смех: Морушка заливалась им, Лютомира поддерживала дочь короткими благородными смешками.

Все зелёные попрыгуньи вскоре были выловлены ловкими ручками дочери, да усажены в ведро, опосля накрытое тканью. Квакать шалуньи не переставали, но побег более не удавался. Девоньки же трапезничали за столиком, что освещался солнышком алым, которое к закату кренилось.

— Матушка, а лягушек можно оставить? — взмолилась девочка, с ложки деревянной кашу доедая.

— Нет, Морушка. Пусть они возвращаются к хозяину своему, — отрезала матушка, дожевав свою порцию, да взгляд на дочь переведя.

— Хозяину? К кому это, маменька? — юные бровки взметнулись ввысь, вопросительный взгляд уставился на мать, а затем переметнулся на ведро.

— К Царю Болотному. Очи они его, всё видят, за всем наблюдают. Верой и правдой служат ему, да докладывают обо всём. Слуг его маленьких мы отпустим, Мора, не будем гнев Его на себя нарекать.

— Царь Болотный? Матушка, а поведай о нём, о царе! — вскрикнула Мора, взмолилась, ручки сложив.

— А где «волшебное слово», дорогая? — поучать стала матушка дочь свою — ведь нужно смолоду вежливости да уму-разуму набираться.

— Ну пожа-а-алуйста-а, любимая ма-а-ама-а, — протянула Морушка, да ручками за рукав материнской рубахи схватилась, поглаживая и несколько трепля ткань.

— Славно, Морушка. Усаживайся поудобнее, да слушай внимательно. Давно это было, тогда ещё Смородинка маленьким ручьём была…

«Жил да был в соседнем селе мужчина — ладный, статный. Доброта его не знала края: всем поможет, всех нуждающихся обогреет, накормит, да спать уложит, хворым лекарства найдёт. Сам награды не брал, да жители не могли героя местного не уважить чем Бог пошлёт. Так он и жил бы не тужил в деревушке, героем прослывши. Но судьбинушка имела свои планы.

Свататься тот надумал: да на ком — дочурка старейшины, умница, красавица, загляденье при приданном. Опустился герой в суматоху предсвадебную, затянуло болото семейного быта, забыл он о подвигах великих: так, по двору кому поможет, да денег в дорогу даст.

Но беда поджидала не только нашего счастливца: захворал старейшина их. Ноги не ходят, голова не думает: в жаре да бреду был любимец деревушки, никакие снадобья знахарки не помогали. Молвили, что это последнее и единственное спасение — отвар из живоцвета. Но опасный путь поджидал героя: до болота ещё предстояло добраться. Нечего делать: отправился герой к болотам — за цветком лечебным, что рос среди корней подгнивших, но жизнь в себя впитал.

Горы не стали проблемой: ведуньи горные словно охраняли его, любили и вели верным путём. Понравился больно он им, и камнепад отвели, и змия уговорили перенести молодца, да подарками наградили, что в долгом пути помогли — плащ тёплый с мехом пушного зверька, да сапоги бравые, жёсткие.

Лес ему поддался, словно тот царь его: духи лесные путь указали, да ягодами угостили. Лешего тот встретил, угостил героя чаем добрый дух, да спать уложил у себя в домишке — подружились они, байки травили, помогать герой обещал, да бережно к лесу относиться. На том и расстались, продолжил молодец путь свой тяжкий.

Река вела его, увлекая к себе, стараясь подхватить, унести, утопить. Русалки песни пели, к царю своему — Водяному — утянуть пытались. Но не поддался он чарам этим, преодолел речушку, что вскоре обмелела, раскинулась в стороны, дав начало болоту топкому.

Тонули сапоги героя, цепляли ветви колкие, тормозить пытались, вещи да руки рвали. Но сдюжил тот, прорвался в самую глушь топи. Нашёл холмик, что от воды защищал, да твердь под ногами позволял почувствовать. Выдохнул, перевёл дух, да осмотрелся — силуэт.

Дева юная стоит у воды, платье белоснежное в грязи болотной тонет, волосы ветерок треплет. Вот уже до бедра утянула её трясина, завопила девушка, что есть мочи.

— Помогите! Спасите! — крик уши режет, в сердце пробивается, душу скребёт, уж настолько тот истошный.

Не смог герой отвести взора от девы — точь-в-точь невеста его, а на холмике, что рядышком с нею, цветок пылает — живоцвет. Переливаются его лепестки широкие, искры с них капают, на земле остаются, да угасают постепенно. Тянулась дева к цветку, за землю руками цеплялась, рвалась на твердь, да кричать не переставала.

Направился герой к девушке — нужно спасать, вытягивать. Не испугался потонуть в пучине, да сгубило его это — оступился, кубарем полетел в воды топкие. Затянуло ногу его, сапог стянуло, да вглубь утащило. Рвался путник, что есть мочи, к девушке да холмику с цветком доплыть пытался, но тщетно: каждое движение помогало топи объять его смертельным хватом.

Уходило тело под воду стремглав, лишь голова да плечи осталась на поверхности. Вдохнул герой, набрав в лёгкие воздуха живительного, взглянул на холмик спасительный, да увидал, что от дамы сердца его не осталось ни следа: крики стихли, тело ушло под воду. А живоцвет запылал, да пуще прежнего — искры летят в разные стороны.

Взмолился путник, всем богам, коих знал. Да помощи попросил, молвил небу, клялся: коли жив останется, помогать всем станет, да пуще прежнего — никого не обделит, всех уважит, а ныне и существ лесных, водных да земных уважать станет, договоры с ними чтить да соблюдать, дары отдавать. Мольбы его раздавались криком над тиной болотной, но никто не пришёл молодцу на помощь. Затянуло болото, заложила вода нос, уши да очи — ушло тело под воду, даже макушки не видать.

Задыхался герой, да уже не двигался — смирился. Охватила его вода холодная, кожу жгла и трогала: склизкие касания, липкие, будто смерть сама окутывает, да утягивает. Последнее, что услышал путник — крик ворона. Да глаза его закрылись, дыхание прервалось.

Очнулся тот не на земле-матушке, да будто не на яву. НавьНавь — потустороннее пространство, куда люди попадают после смерти. окутала молодца. Смотрит тот: вокруг камни горячие да пепел. Слышит — вода плещется, да как-то странно, будто пламя свечи шуршит, а не пена морская. Понесли ноги героя дальше по камням, вышел тот к мосту: ладный, каменный, да гладкий-гладкий. Ноги скользят ещё на подходе, но попытался герой пройти — делать то нечего. Лишь два шага осилил, да свалился с моста: ноги соскользнули, подкосились да подвернулись.

Шлёпнулся молодец в воду, окутала его вода, приняла. Да только не холодная та была, да не ледяная — огненная пучина поглотила его, обжигая каждый миллиметр тела. Закричал герой, что есть мочи, да только крику не слышно: лишь воды наглотался, рот разинувши. Почувствовал путник, как ноги да руки его жжёт, выворачивает, будто в нём самом внутри что-то бурлит — ужасная боль сменилась приятным теплом, что в мгновенье ока сошло на нет, оставляя после себя жуткий холод. Опустело тело его — ушла душа, преобразилась внешность да характер.

Моргнул тот и видит: оказался на том самом холмике, а рядом цветочек живительный, да ворон чёрный, большущий — размах крыльев словно человек ладный. Поглядел крылатый на Царя нового умными глазками своими да поклонился: голову опустил, крылья распахнул, каркнул дико, да в воздух взмыл опосля, оставив наедине перерождённого.

Поднялся герой на ноги да в воду вгляделся, но тут же отпрянул — не узнал себя, монстр перед ним стоял. Волосы чёрные как смоль, глаза впалые да пустые, холодные, скулы проступили, будто тот не ел сотню лет; а на голове — корона, да шипастая, из ветвей кустов здешних.

— Ты ныне — Стомор — Хозяин Болот, — сам того не ожидая, произнёс путник, да голосом хриплым-хриплым, грудным, булькающим.»

* * *