Тени Вавилона: Искажённый код (джен)

К вечеру они вышли к деревне.

Лес кончился внезапно, будто споткнулся о невидимую черту. Впереди, на пологом пригорке, темнел силуэт церкви — маленький, приземистый, покосившийся, с узкой колоколенкой, похожей на свечной огарок. Не церковь даже, а так — часовенка. Кто-то когда-то очень давно поставил её здесь, на окраине маленькой старой деревушки: одной из того множества, что обрамляли город. Эта деревенька пережила свой упадок в век урбанизации, а затем люди снова стали переезжать в небольшие домики посреди деревьев, вдаль от городской пыли и непрекращающейся иллюминации. Человек возвращался к своим корням, выбирал тишину, чистый воздух и иллюзию одиночества. Сейчас же шум оживленных улиц мегаполиса и вкус капучино на бегу — прерогатива прошлого.

Основатели умело выбрали место для жизни — деревня раскинулась в низине, у реки, на пологом склоне, защищённом от ветра. Теперь от неё осталось только название на ничьих картах да калейдоскоп из обветшалых и современных домов, разбросанных по склону как попало. Самые дальние из них скрывались в тенях сосняка, что спустя пять лет отсутствия человека воцарился в своих правах, наступая на деревню с востока медленно, но неумолимо. Молодые деревья пробиваются прямо сквозь ступени крыльца, их корни распирают фундаменты, и скоро эти дома рухнут окончательно, слившись с лесом, который когда-то жители уничтожали для своего будущего. Разметки улиц заросли жёсткой травой, с редкими вкраплениями гравия — по ним давно не ездили, только ходили — и то редко.

На самом краю деревни, на отшибе, там, где склон начинает полого спускаться к реке, стоит низенькая кирпичная водонапорная башня. Невысокая — метров двенадцать, не больше. Наверху, под конусообразной крышей, чернеют круглые трубы: по ним когда-то заливали воду, насосы гнали её напрямую из реки в резервуар.

Кейт узнала эти места за километр — по силуэту башни, проступающему сквозь стволы огромных деревьев. Сердце вдруг судорожно сжалось на несколько секунд, затем резко отпустило, и она поняла, как сильно устала, как сильно хочет просто лечь и закрыть глаза. Дорога от станции заняла несколько часов — они шли быстро, почти бежали, пока могли, запасы еды закончились еще на выходе из города, а вода — около часа назад. Лес казался до невозможности бесконечным, вскоре начало смеркаться, но появление заброшенных полей, потом — редких домов, придало сил. Деревня давно вымерла: отряд встречали покосившиеся избы, заросшие огороды, ржавые скелеты машин.

* * *

Восемь граней, красный кирпич, наглухо заколоченные узкие окна-бойницы на каждом ярусе, заваренная железная массивная дверь на первом этаже: непригодное для жизни сельскохозяйственное здание. У подножия башни, с северной стороны, сохранилась небольшая кирпичная пристройка — бывшая насосная станция. Одноэтажная, с плоской крышей, вплотную примыкающая к основному массиву. Когда-то здесь качали воду, но теперь крыша заросла мхом, дверь заколочена крест-накрест гнилыми от времени досками.

— Чисто, — тихо сказал Маркус. Он уже осмотрел окрестности, пока отряд стоял в тени деревьев. — Следов нет.

Значит, никого. Значит, можно заходить. Они пересекли заросший бурьяном двор. Высокая трава хлестала по ногам, цеплялась за штаны, сыпала семенами в обувь. Под ногами, там, где бурьян был реже, угадывались остатки дороги — каменные плиты, выложенные когда-то аккуратно, а теперь растрескавшиеся, ушедшие в землю, отголоски старого мира. Теперь здесь только трава и тишина.

Люк подошёл к пристройке, мягкой рукой нащупал выбоины в стене, а затем ухватился за край крыши, подтянулся. Ноги отталкивались от выступов в кирпичной кладке. Кейт слышала, как скребут его подошвы по стене, как он сопит от напряжения, потом — глухой удар, шорох. Ещё рывок — и он уже наверху. Парень прошёлся по трухлявой крыше и присел у стены башни, изучать пальцами.

— Есть, — тихо сказал, глянув вниз.

Металлические скобы, вмурованные в кладку ещё при строительстве, служили неким аналогом лестницы: по ним можно было подняться на пару метров выше, туда, где в стене башни чернел узкий лаз — вентиляционное окно, прорубленное и расширенное кем-то задолго до них. Снаружи его прикрывал лист ржавого железа, делая лаз неотличимым от замурованного окна. Люк подтянулся на скобах, откинул лист и нырнул внутрь сгущающейся тьмы, а через минуту из отверстия высунулась его рука, помахала.

Элайза подошла к стене, подняла руки, чтобы ухватиться за выступ крыши, Кейт подсадила её, а затем и Люк, перегнувшись через кладку кирпича, подхватил сверху, помогая влезть по скобам. Следующим вскарабкался Маркус: он поднимался тяжело, молча, цепляясь за камни, как большой зверь. Кейт осталась последней. Она оглянулась на лес, на тёмные верхушки сосен. Никого. Только ветер шумит в бурьяне.

* * *

Девушка влезла в узкое окно третьего яруса и оказалась на маленькой площадке. Внутри было темно и пахло старым кирпичом и скромной жизнью давно скрывавшихся людей. Здесь, в бывшем машинном зале, было просторно. Круглые стены уходили вверх и вниз, а вплотную к ним «прикипела» чугунная винтовая лестница (ступени узкие, перила ржавые, но крепкие) — мост между нижними и верхними ярусами. В тандеме с ней тянулись трубы, когда-то качавшие воду. Теперь они молчали, покрытые пылью и паутиной. В углах — груда старых ящиков, несколько рваных мешков, пара проржавевших вёдер.

Майкл нашел эту водонапорную башню еще в первые вылазки по новой территории, когда отряд двигался в сторону от города. Сначала никто не разделял его энтузиазма, но очутившись внутри — единогласно признали своим убежищем. В двадцатых годах двадцать первого века появилась тенденция превращать старые, неиспользуемые водонапорные башни в жилые многоярусные помещения. Вот и эту башню кто-то превратил в дом для своей семьи: воздвиг ярусы, укрепил полы, обустроил мебелью. А отряд пришел, когда прежних хозяев уже не стало, найдя для себя каплю утешения в остатках удобств былой цивилизации.

На этом, третьем, ярусе в небольшом круглом помещении, обустроена кухня. У окна расположился изящно сколоченный стол из толстых досок, пара таких же табуреток. В углу — витринный стеллаж из темного дерева, правда теперь от декоративных стекол остались только выемки, а полки несуразно забиты потертыми консервными банками и коробками с пастеризацией. Напротив, стоял покрытый пылью кухонный гарнитур со встроенной варочной панелью, в соседях — двустворчатый холодильник, печально демонстрирующий свои пустые полки. Отсутствие электричества делало необходимые для жизни в прошлом мире приборы абсолютной бесполезностью в устоях нового. Рядом — большая бочка для воды, а над ней — ручной насос, врезанный в стену. Старый, чугунный, с длинной рычажной рукояткой. Кейт подошла, качнула рычаг несколько раз, тот всхлипнул и с натягом выплюнул струю воды в подставленное ведро. Вода была холодной — шла из какого-то глубинного источника, может, из старой скважины. Это было главное сокровище башни — живая вода, чистая вода, питьевая вода. Девушка без мыла оттерла свои руки и лицо от засохшей крови и превратившейся в корочку грязи. Холодная вода обжигала лицо, пальцы постепенно становилось сложнее сгибать, кожа покрывалась мурашками, но все это лишь временные трудности на фоне потребности отмыться от ужаса прошедшего дня.

Девушка поднялась на четвёртый ярус, в объятия маленького помещения с покатыми стенами и единственным окном, которое они занавешивали старым одеялом, чтобы свет не пробивался наружу. Здесь стояли их рюкзаки, сваленные в углу, спальники, разложенные на полу, несколько ящиков с припасами. Стену слева поддерживала печка-буржуйка, труба которой выведена в вентиляционное отверстие, а рядом расположилась аккуратная поленница дров, заготовленных ещё в прошлой жизни. В комнате пахло пылью, старым деревом и людьми — тем особенным запахом, который появляется, когда четверо долго живут в одной норе.

— Есть хотите? — спросила Элайза. Ее равнодушный голос доносился из потемок среди запасов. — Могу предложить вам тушенку, гречку с тушенкой, тушенку с гречкой, гречку.

Люк зажёг свечу — маленький огарок, воткнутый в консервную банку. Света от него было немного, но достаточно для вечерней рутины и остаться незамеченным.

— Меню Мишлен, пять звезд, плачу за всех, — но разрядить ситуацию у парня не удалось. — Эл, доставай на всех, я разогрею. Он быстро поднялся со своего спальника и принял из рук девушки четыре консервные банки.

— Потом, — Кейт опустилась на спальник, прислонилась спиной к холодной стене. — Сначала скажи, что там со связью.

Люк уже возился со своим железом. Достал рацию, разложил на полу паутину из проводов и плат, подключил батареи.

— Сейчас попробуем, — бормотал он. — Если повезёт, сегодня поймаем.

Кейт смотрела, как его пальцы, тонкие и быстрые, крутят настройки, как он прижимает наушник к уху, вслушиваясь в шипение эфира. Рядом, на полу, уже лежал клочок бумаги с обрывками последнего сообщения.

— В прошлый раз было «семь из десяти», — тихо сказала Элайза. — Что это значит?

— Это значит, что почти никого не осталось, — ответил Маркус из своего угла. Он сидел у окна, чуть отодвинув край одеяла, и смотрел в смеркающийся вечер. — Это значит, что мы проигрываем.

Никто не ответил. В мансарде стало тихо — только шипела рация, только потрескивала свеча.

Кейт закрыла глаза. Под веками всё ещё мелькали лица. Томас. Отец. Другие, кого она знала, и кто уже не вернётся в эту тесную мансарду, не ляжет на свой спальник, не скажет «спокойной ночи».

Четверо.

Их осталось четверо.

Она открыла глаза, посмотрела на своих.

Люк, склонившийся над рацией, что-то бормотал себе под нос, крутил настройки, прижимал наушник к уху. Его пальцы, тонкие и быстрые, двигались с той особенной плавностью, какая бывает только у людей, для которых техника — продолжение тела.

Элайза сидела на корточках у стены, перебирая аптечку с механической тщательностью. Бинты, ампулы, скальпель — всё было разложено в идеальном порядке, хотя она делала это уже в сотый раз. Её лицо было спокойным, слишком спокойным, но в уголках губ затаилась дрожь, которую она не могла контролировать.

Маркус застыл у окна, как каменное изваяние. Его силуэт почти не двигался, только голова чуть поворачивалась из стороны в сторону — он сканировал темнеющий горизонт. Оружие лежало на коленях, палец на спусковой скобе.

Кейт смотрела на них, и в груди медленно разливалось что-то тёплое, почти забытое. Боль от потери отца, от Томаса, от всех, кто не вернулся, всё ещё была здесь, острая и живая. Но рядом были эти трое. И пока они есть, есть за что держаться.

— Мы справимся, — сказала она вслух. Больше себе, чем им. — Мы всегда справлялись.

Голос прозвучал глухо в каменных стенах, отразился от сводов и погас.

— Есть! — вдруг выдохнул Люк. — Есть сигнал!

Все замерли.

Он застыл, прижав наушник к уху, зажмурившись, как будто это могло помочь удержать звук. Его пальцы дрожали на регуляторе громкости, медленно, почти с молитвой выкручивая его до упора.

Сквозь шипение, сквозь треск помех пробивался голос. Далёкий, искажённый, но живой.

— ...повторяю... всем уцелевшим кланам... экстренный сбор... база «Эдем»... явка обязательна... потеряно... повторяю...

Голос сорвался, утонул в шуме. Люк закрутил настройки, поймал обрывок, снова потерял. Через минуту эфир затих окончательно, только шипение статического электричества заполнило тишину.

Кейт молчала. В голове прокручивались обрывки услышанного. Голос. Она знала этот голос. Низкий, с хрипотцой — кто это? Она слышала его раньше, много раз, но не могла вспомнить имя.

— Что такое «Эдем»? — спросил Люк, отрываясь от рации. — Ты знаешь, что это за место?

— Я думала, это просто легенда, — тихо сказала Элайза. — Как «тихий город» или «убежище». Все слышали, никто не видел.

— Значит, легенда говорит с нами по рации, — подытожил Маркус, не поворачиваясь в темноту, откуда доносились скрипы радиоэфира.

— Мы идём, — сказала Кейт. — Если они собирают всех, значит, что-то случилось. Мы должны знать, что.

— А как попасть туда, не знаю куда? Я ведь правильно понимаю, что никто из нас даже представления не имеет в какую сторону двигаться?

Тишина повисла снова. И неумолимо требовала отвлечься от мрачных перспектив будущего.

Элайза закрыла аптечку, поднялась, потянулась, хрустнув спиной.

— Есть будем? Нам всем нужно передохнуть. В любом случае, сейчас мы точно не сможем найти решение, — начала она. — Я последний раз ела... не помню когда.

Кейт уже открывала свой рюкзак, доставая запасные пакеты с горючим. Топливные таблетки — обычное для них дело, стандартный набор. Маленькие, плотно спрессованные, в промасленной упаковке, чтобы не сырели. Такие обычно используют для розжига костров, когда нет времени возиться с сухими щепками, но они давно приспособили их для готовки. Дыма почти нет, света чуть — незаметно снаружи. Тепла хватает, чтобы разогреть консервы и согреть руки, но не больше.

Люк взял один пакет, хмыкнул, оценивающе взвесил на ладони.

— Два на банку хватит, — сказал он.

Он нашёл большую пустую консервную банку, поставил её на пол, аккуратно положил внутрь топливную таблетку, чиркнул спичным коробком. Слабый, почти невидимый огонь лизнул брикет, разгорелся, дал ровное, спокойное тепло. Люк поставил сверху банку с тушёнкой, приподняв её на двух камнях, чтобы тепло распределялось равномерно.

— Будет готово через десять минут, — объявил он.

Света почти не было — только тёплое, оранжевое свечение, едва разгоняющее тьму на полметра вокруг. В этом свете лица казались мягче, моложе. Элайза присела рядом, протянула ладони к теплу. Люк сел напротив, наблюдая за банкой.

Маркус поднялся.

— Я наверх, — сказал он и, не дожидаясь ответа, направился к лестнице. Его шаги застучали по чугунным ступеням, потом стихли.

Кейт смотрела ему вслед. Он всегда уходил первым. Всегда держался отдельно. За всё время в отряде она не слышала от него больше десяти слов за раз.

— Есть хочешь? — окликнула она его в темноту.

Ответ пришёл сверху:

— Потом.

Люк хмыкнул, но промолчал.

— Ладно, — сказала Кейт, поднимаясь. — Я проверю обстановку. Присмотрите за едой.

Она пошла к лестнице, чувствуя на спине взгляд Люка. Он ничего не сказал, но она знала — он смотрит. И в этом взгляде было что-то, чему она не могла найти объяснения.

* * *

Наверху было холодно.

Пятый ярус, бывший резервуар для воды, встречал её привычным запахом сухой пыли и старого железа. Узкие окна-бойницы смотрели на четыре стороны, и в каждой из них чернел лес, слившийся с небом.

Место выбрали с умом — со всех сторон открывается хороший обзор, а подойти незамеченным трудно. С запада — открытое пространство, бывшие поля, теперь заросшие бурьяном в человеческий рост. С севера — река, узкая, но быстрая, с обрывистым берегом. С востока — тот самый молодой лес, что подбирается всё ближе.

Башня видна издалека. Её не спрячешь, не замаскируешь — слишком высокая, слишком заметная. Но в том и расчёт: если кто идёт, видно издалека, есть время подготовиться или уйти. А уходить есть куда — с тыльной стороны, к реке, есть тропа, обрывающаяся у обрыва. Там, внизу, под берегом, припрятана старая лодка, долблёная, но ещё на плаву. Если совсем прижмёт — можно уйти по воде.

Пока не прижало.

Река называется Старицей, хотя старожилов давно нет, и спросить не у кого. Вода в ней чистая, быстрая, не замерзает даже в самые лютые зимы — бьют ключи со дна. Метрах в трёхстах ниже по течению сохранился старый мост, деревянный, на каменных столбах. Половина пролётов обвалилась, но по оставшимся ещё можно перебраться, если знать, куда ступать.

За рекой — снова лес. Там уже настоящая тайга начинается — ель, пихта, иногда лиственница. Темь, зверьё, ни троп, ни дорог.

На запад от башни, километрах в пяти, темнеют развалины бывшей фермы. Длинные кирпичные корпуса без крыш, силосные башни, похожие на гигантские пальцы, тычущие в небо. Туда иногда наведываются — там можно найти полезное в старых складах, если повезёт. Но везёт редко — слишком многие уже прошерстили это место.

К югу, сразу за полем, начинается лес, по которому они сегодня шли. Смешанный, светлый — берёза, осина, кое-где сосна. В нём много грибов и ягод в сезон, но сезон давно прошёл, да и не до грибов сейчас. Там же, в лесу, есть несколько охотничьих избушек, но те либо разорены, либо заняты такими же, как они.

Вечер опускается на деревню быстро. Солнце уже село за лес, и тени от домов вытянулись, слились в одну. Где-то далеко за лесом ухнула сова, и эхо разнесло этот звук над пустыми полями.

Маркус сидел на старом матрасе, положив винтовку на колени. Он не обернулся, но Кейт знала — он слышал её шаги ещё на лестнице. За многие месяцы он ни разу не дал застать себя врасплох, и она перестала удивляться.

— Чисто? — спросила она, подходя к одному из окон.

— Чисто, — ответил он. — Ни огней, ни движения. Только ветер.

— Уютно тут у тебя, — она усмехнулась, кивнув на пустой матрас и ржавые трубы, опоясывающие стены. На одной из них висела старая тряпка, которую он использовал вместо полотенца. Рядом с матрасом стояла его фляга, единственная вещь, которую он всегда держал при себе.

Маркус чуть повернул голову — она не видела его лица, но почувствовала, что он смотрит на неё.

— Лучше, чем внизу, — сказал он. — Там всегда пахнет. Людьми.

— И это плохо?

— Нет. — Он помолчал. — Но для меня — не привычно.

Кейт присела на корточки рядом, глядя в то же окно, в ту же темноту. Деревня лежала внизу чёрными силуэтами — сломанные крыши, пустые проёмы дверей, заросли бурьяна, подступившего вплотную к стенам. Река блестела узкой серебряной лентой.

— Ты почти два года с нами, — сказала она, не оборачиваясь. — Сорок третий день нашего третьего лета, если быть точной.

Он ничего не ответил.

— Я помню тот день, — сказала Кейт, глядя в темноту за окном. — Мы с отцом разошлись за припасами. Он на восток пошёл, я на запад. Договорились встретиться у старого вокзала, когда солнце сядет.

Она усмехнулась, но в усмешке не было веселья.

— Я тогда чуть не влипла по-крупному. Трое мужиков вышли из подворотни, когда я из магазина выходила. Я даже не заметила, откуда они взялись. Просто оглянулась — а они уже рядом, глаза горят, руки тянутся. Я рванула со всех ног, через какие-то дворы, через заборы. Еле оторвалась.

— Ты умеешь уходить, — отозвался голос из темноты без насмешки, сухо. Но это Маркус, он всегда краток.

— Отец научил, — ответила девушка, присаживаясь на матрас рядом. — Он всегда говорил: «Главное — это вовремя понять, что нужно бежать».

Кейт задумалась, глядя в ту же точку за окном, где уже ничего не было видно.

— Когда я добралась до вокзала, его там не было. Изначально я решила, что пришла слишком рано. Но прошел час, два, а затем и три. Мне пришлось вернуться в убежище, но меня съедал страх за его жизнь. Я не знала, где искать его. Боялась, что больше мы не увидимся.

Кейт повернулась к стрелку, но в темноте почти ничего не разглядела — только силуэт, плечи, очертания винтовки на коленях.

— Утром я решила отправиться на поиски, но стоило мне выйти из укрытия, как я столкнулась с отцом. Он был весь в крови, на одном плече тяжелела сумка с добычей, а на другом — ты. Он принёс тебя в убежище. «Это Маркус». И всё. Больше ни слова. Я спросила потом, где он тебя нашёл. Отец ответил одно: «В трущобах», и тему закрыл.

Она придвинулась ближе к парню. Ночная прохлада накрывала башню одеялом росы, становилось зябко. Столкнувшись плечом с плечом, Кейт продолжила ворошить прошлое:

— Я так и не узнала, что на самом деле случилось.

Маркус молчал. Слышно было только, как ветер гуляет в щелях оконных рам.

— Твой отец был хорошим человеком, — сказал он наконец. Голос остался ровным, но в нём появилось что-то, чего Кейт раньше не слышала. Может, уважение. Может, сожаление.

— Я лежал в подвале, когда он меня нашёл. Раненый. В себя пришёл уже после того, как он меня перевязал. Помню только, как он надо мной склонился. Другого выбора у меня не было. А может, и был. Но я не хотел умирать в том подвале.

— А что было до подвала? — спросила она тихо. — Откуда ты вообще взялся?

Маркус долго молчал. Она уже думала, что не ответит.

— Всякое было, — сказал он наконец. — Но я не люблю об этом говорить.

Профиль, чёткий и строгий, тени от окон падали на лицо, делая парня старше. В его глазах, когда он смотрел в темноту, было что-то такое, что она не могла прочитать. Не боль, не страх — спокойствие. Спокойствие человека, который привык ждать и смотреть. Кейт не стала настаивать. Она понимала, что значит не любить говорить о прошлом. Она сама не любила.

Снизу донёсся голос Люка:

— Еда готова! Если кто вообще собирается есть!

Кейт усмехнулась, поднялась, отряхнула колени.

— Идём. А то он съест всё один.

Маркус кивнул, поднялся — легко, несмотря на винтовку в руках. Они вместе спустились по чугунной лестнице, и Кейт краем глаза заметила взгляд Люка — он смотрел на них с тем выражением, которое она не могла понять. Как будто хотел что-то сказать, но молчал. Элайза сидела у печки, разливая тушёнку по мискам. Тепло, почти забытое, разливалось по комнате. Кейт взяла свою миску, села на ящик у стены. Тушёнка была горячей, пахла жиром и гречкой — просто, привычно, почти уютно. Рядом сел Люк, напротив — Маркус, у другой стены — Элайза.

Четверо.

Они ели молча. Только звук ложек, только тяжёлое дыхание, только тишина, которая заполняла всё пространство.

Кейт доела последнее, отставила миску. Посмотрела на Люка, на Элайзу, на Маркуса.

— Я знаю, где база, — сказала она.

Все замерли.

— Что? — Люк отложил ложку.

— Я не говорила, что не знаю, — перебила Кейт. — Я не знаю, как туда идти. Это разные вещи.

Она выдержала паузу, глядя на их лица — удивление, надежда, сомнение.

— Я была там. Когда отец забрал меня, мы выехали на машине, а я спала всю дорогу. Я не знаю маршрута.

— Ты была в «Эдеме»? — переспросила Элайза, и в её голосе послышалось недоверие.

— Да. Но я не помню, где это. Только то, что внутри — бетон, холод, лампы. И горы вокруг. Много гор. — Кейт посмотрела в пустоту, пытаясь ухватить обрывки. — И ещё... я помню, что отец говорил кому-то: «Мы вернёмся, когда закончим». И я видела карту.

— Карту? — Люк подался вперёд. — Ты помнишь, что на ней было?

— Нет, — Кейт покачала головой. — Я только мельком увидела. Но я знаю, что она существует. И если она сохранилась... она может быть у отца. В его вещах.

— Где его вещи? — спросил Маркус.

Кейт помолчала.

— В церкви.

Наступила долгая тишина.

— Хорошо, — сказал Маркус первым. Девушка ответила ему кивком головы, задержав взгляд в ответ.

Люк посмотрел на него, потом на Кейт, потом снова на Маркуса. Ничего не сказал, но в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на обиду. Или ревность.

Элайза молчала, глядя в пустую миску.

Кейт отодвинула свою посуду, поднялась.

— Завтра рано вставать.

И ушла.

Внизу остались трое. Тишина, нарушаемая только потрескиванием догорающей печки. Люк смотрел на ступеньки, куда скрылась Кейт, и его пальцы сжимали пустую ложку чуть сильнее, чем нужно. Элайза вздохнула и начала собирать миски. Маркус смотрел в окно, в чёрную ночь, и на его лице ничего не отражалось.