Любовь без слов (гет)

Со Ни выпрыгнула из такси и рванула ко входу в большое офисное здание, но затормозила на ходу и в два прыжка вернулась к машине. Водитель, заразившись нервозностью пассажирки, выдернул ее чемодан из багажника и почти на бегу всунул его ручку ей в руку. Она катастрофически опаздывала. Сейчас в этом здании уже пятнадцать минут ее ждут крупнейшие акционеры конгломерата, час времени которых стоит больше, чем ее годовой заработок.

Ее самолет задержали в аэропорту Лондона на целых шесть часов, каждый час обещая, что вот-вот взлетим. Поэтому ее план прилететь, заселиться в номер, принять душ, не торопясь поесть, переодеться и спокойной и собранной войти в конференц-зал с треском провалился. Вместо этого переодевалась она в туалете самолета, изгибаясь самым немыслимым образом и долбанувшись локтем так, что онемела рука; вместо душа — раковина все в том же туалете, и неистовая благодарность генетике за то, что для цветущего вида ей достаточно сс-крема и губной помады. О еде она даже не думала, а сейчас бежала, сбивая дыхание и рискуя сломать каблук, волоча чемодан, который подпрыгивал на неровностях и норовил перевернуться, и мертвой хваткой держала свою дамскую сумочку.

На посту охраны она почти что напала на бедного охранника, так стремительно протянув документы, что он отшатнулся. Зато постарался найти ее пропуск максимально быстро. В лифте она продолжала гарцевать, как будто от этого напрямую зависела скорость лифта, а на этаже выскочила в едва открывшиеся двери и растеряно затормозила: длинный коридор уходил в обе стороны, и куда именно бежать — она не знала. К счастью, одна из дверей тут же распахнулась, молодая женщина, увидев Со Ни с чемоданом издала радостный то ли возглас, то ли стон, и дальше они бежали уже вместе. На подобающее приветствие и знакомство времени категорически не оставалось, но, судя по всему, это и была секретарь Мин, с которой Со Ни последние почти сутки была на постоянной связи.

У дверей конференц-зала обе затормозили и дальше действовали так слаженно, будто месяц репетировали. Обе сделали несколько глубоких вдохов-выдохов, потом секретарь Мин достала из кармана пудреницу, протянула Со Ни, и пока та приглаживала растрепавшийся пучок и припудривалась, поправила ей пиджак и одернула юбку. Они взглянули друг на друга, кивнули, и секретарь Мин открыла дверь.

— Переводчик Со Ни Легранж, — четко доложила она, развернулась, и на ходу перехватив ручку чемодана у Со Ни, вышла.

Со Ни, кинув взгляд на огромный п-образный стол, за которым сидели человек тридцать, согнулась в глубоком долгом поклоне, выпрямилась и, не поднимая глаз, по-корейски произнесла:

— Приношу свои извинения за опоздание.

Снова поклонилась и повторила извинения на английском.

— В сложившихся обстоятельствах Вашей вины нет, — по-корейски заговорил мужчина во главе стола. — Проходите и давайте начнем.

Со Ни едва успела сесть на указанное место по правую руку от мужчины и достать блокнот и ручку — скорее по привычке, чем по необходимости, а мужчина уже начал собрание. Тут явно не любили тратить время. Со Ни переводила, а сама скользила взглядом по присутствующим. Мужчины и женщины разных возрастов в деловой одежде с одинаково сосредоточенными лицами. Кто-то делает пометки, кто-то изучает документы, а кто-то смотрит на нее. Она даже не сразу поняла, почему молодой мужчина кажется таким знакомым. А когда поняла, брови взлетели на лоб, а перевод не прервался только из-за многолетней практики. Чон Хосок. Она перевела взгляд. Ким Намджун, Мин Юнги, Чон Чонгук, Ким Тэхен, Пак Чимин, Ким Сокджин.

Со Ни судорожно сглотнула, к такому она не была готова. Почему-то, когда ей поступило предложение поработать с Hybe, когда шло согласование, когда утрясали юридические моменты и подписывали договор, ей и в голову не пришло, что вообще-то мемберы BTS тоже являются акционерами и вполне могут присутствовать на собрании. Она только тихонько мечтала встретить кого-нибудь из них случайно в коридоре агентства.

Остаток собрания Со Ни старалась в их сторону не смотреть. Выдержка выдержкой, но она же человек, она может и начать повизгивать.

— Так, на этом все. На сегодняшний день все вопросы решили, — Бан Шихек сложил документы и посмотрел на Со Ни. — Мисс Легранж, задержитесь, пожалуйста. Мне нужно сказать несколько слов мистеру Стивенсону наедине.

* * *

Через пятнадцать минут трое вышли из конференц-зала, официально попрощались, и Со Ни перевела взгляд на мужчину, стоявшего прямо напротив дверей. Она знала, что он будет тут, но сердце все равно сделало кувырок и стукнулось в горло. Мужчина шагнул ей навстречу и смущенно произнес:

— Простите, если мой вопрос покажется странным, но нет ли у Вас сестры-близнеца?

Улыбка расплылась на ее лице.

— Нет, у меня нет сестры. И я очень рада тебя видеть, Хоби.

На лице Хосока сменялось смущение, непонимание, удивление и ошарашенность.

— Это ты?!

— Я.

— Ты разговариваешь? И даже на двух языках?

Со Ни не ответила на этот в общем-то риторический вопрос. Она сейчас пыталась в голове совместить двух мужчин: того расслабленного, вечно растрепанного парня из деревни и этого — с уложенной прической, в идеально сидящем костюме и начищенных ботинках. То, что он еще и тот, кто зажигал публику на сцене, она не думала. Тот был не реальным человеком, а айдолом, чьим фанатом она и была много лет.

— Почему ты не разговаривала? И почему ты сбежала?

Хосок много чего хотел про нее узнать, но эти два вопроса сейчас были самыми главными.

Со Ни оторвала взгляд от его часов, которые буквально завораживали, настолько правильно и сексуально они сидели на его руке, и посмотрела ему в глаза.

— Я не сбегала. Мне многое нужно тебе рассказать, — она рассеянно оглядела коридор, ища более подходящее место для разговора.

— Ты сейчас свободна? — уточнил Хосок, перехватив ее взгляд.

И, когда она кивнула, взял за руку и повел в другое крыло здания. Секретарь Мин, ожидающая, что Со Ни зайдет за своим чемоданом, только удивленно посмотрела на их сцепленные руки, улыбнулась Со Ни и махнула рукой.

Хосок открыл перед ней дверь, пропуская в просторный кабинет. Он задумывался как элегантный, но хозяин привнес немного безумия, и теперь на бежевом диване лежали подушки в виде ярко-оранжевого солнышка и голубого облачка, на кресле сидела большая плюшевая белка, перед строгим письменным столом лежал желтый коврик в виде смайлика, а на стеллажах дизайнерский сдержанный декор соседствовал с яркими пластиковыми игрушками. А еще везде — на стенах, на столе, на стеллажах — были фотографии в самых разных рамках. И вся обстановка удивительно подходила хозяину.

Они сели на диван и Хосок снова задал вопрос:

— Почему ты уехала? Почему меня не предупредила?

— Да не о чем было предупреждать. Я поехала на рождественский завтрак к брату и должна была вернуться через несколько часов. Может, я бы даже успела до того, как ты проснешься.

— Но ты не вернулась! — перебил Хосок. — Я все оставшиеся дни просидел у окна, теряясь в догадках!

— Извини, Хоби, случилось непредвиденное, — она неожиданно весело улыбнулась, потянулась и чмокнула его в губы. — И за это я должна сказать тебе большое спасибо.

Хосок немного растерялся, но непонимание и напряжение последних четырех месяцев не отступили:

— Что случилось? За что спасибо? Ты можешь толком все объяснить? Я ничего не пониманию.

— Я объясню. По дороге Дон случайно включил радио, просто автоматически, и там передавали новости. И я вдруг поймала себя на том, что я понимаю! Понимаю каждое слово!

— Ты понимаешь каждое слово? — озадаченно повторил Хосок.

— Да! Я…. Мммм… — Со Ни замялась. — Знаешь, пожалуй, надо начать с начала.

* * *

Со Ни приехала домой вечером. Чувствовала она себя так плохо, что сил еле хватило на скомканные приветствия и односложные ответы на многочисленные вопросы родителей. Есть совсем не хотелось, поэтому она просто поднялась в свою комнату, приняла душ и легла спать.

На следующий день она с удовольствием отметила, что от вчерашнего состояния осталась только легкая головная боль, которую, скорее всего, можно вовсе убрать обезболивающей таблеткой. Она умылась, оделась и стала спускаться на завтрак, еще с лестницы заслышав громкие голоса родителей. Они переговаривались и смеялись. Только слова были непонятными. Со Ни улыбнулась: взрослые люди, филологи, а ведут себя как дети. Вон, даже свой язык придумали, как будто им всех существующих не хватает.

Она вошла в большую кухню-гостиную, чмокнула маму, папу и подсела к кухонному острову. Родители тут же переключили на нее свое внимание, но продолжили говорить на придуманном языке.

— Ну хватит, — засмеялась Со Ни. — Я же вас не понимаю.

Родители переглянулись, засмеялись и снова что-то залопотали.

— Мам, пап, правда, говорите нормально.

Родители снова переглянулись, но во взгляде веселье уступило место настороженности. Папа сел напротив Со Ни и что-то спросил на своем тарабарском языке. Со Ни это стало даже немного злить, шутка явно затягивалась, а головная боль начала усиливаться.

— Пап, хватит. Я приехала отдохнуть, а не учить новый язык. Лучше дай какое-нибудь обезболивающее, голова болит.

Папа с все большим беспокойством посмотрел на маму, та отошла от плиты и села рядом, внимательно вглядываясь в лицо дочери и что-то приговаривая.

С каждой минутой родители выглядели все более озабоченными и даже напуганными. Со Ни, глядя на родителей, тоже стала волноваться. Папа схватил пульт и включил телевизор. Диктор в студии деловито и безэмоционально что-то говорил. На совершенно непонятном языке.

Ну а дальше, когда Со Ни поняла, что любой язык звучит для нее как хаотичный набор звуков, а сама она говорит явно не так и не то, что хочет, начался ад. Первые дни ей казалось, что это просто от усталости, она выспится, отдохнет, и все наладится. Но наступало утро, она с надеждой хваталась за телефон, натыкалась на нечитаемые закорючки текста и непонятные звуки вместо слов, и у нее начиналась истерика. Она тряслась, рыдала и задыхалась, а едва немного успокаивалась, глаза натыкались на корешок книги, газету или пластинку с непонятными знаками, и паника накатывала с новой силой.

Через день родители каким-то образом умудрились вынести из дома все, на чем была напечатана хоть одна буква. Даже от отчаяния пересыпали специи в банки без опознавательных знаков. В доме стояла тишина: никто не произносил ни слова, компьютеры, телевизоры, проигрыватели были выключены, телефонные звонки сбрасывали. Они готовы были на все, лишь бы облегчить состояние дочери. Но этого не происходило. Через три дня, поняв, что само не пройдет, началось метание по врачам. Родители подняли все знакомства, чтобы найти лучших специалистов. Со Ни возили буквально по всему миру, нацепив наушники с шумоподавлением, обследовали с ног до головы, назначали какие-то таблетки и процедуры. Но ничего не менялось, кроме того, что истерики случались все реже, уступая место мрачной безнадежности. Со Ни же даже не могла понять, нашли ли причину, поставлен ли диагноз и можно ли это вылечить.

Через полгода Со Ни твердо поняла, что ей нужно уехать куда-то в тихое место и жить одной. Дома родители создали для нее идеальную обстановку, но они-то оставались нормальными людьми. Им нужно смотреть фильмы, слушать песни, разговаривать, читать книги, общаться по телефону. Работать, в конце концов. Они-то не должны жить в этом склепе. Кое-как, жестами и рисунками, она попросила родителей найти для нее уединенное место. И хоть те были против, Дон снял ей домик в Швейцарии, уединенный, но не так далеко от себя.

* * *

И хоть Со Ни рассказывала совершенно спокойно и даже легко, Хосок сжимался в ужасе, представив, как она тогда жила. Он притянул ее к себе, обнял и в макушку пробормотал:

— Бедная ты моя девочка.

Со Ни отстранилась и серьезно произнесла:

— Не надо. Знаешь, самое последнее, что мне тогда было нужно, это жалось. Люди этим как будто говорили: «Смотри, как я здоров и счастлив, не то что ты».

Она со злостью закусила губу, вспомнив всех этих жалеющих, а потом вздохнула и продолжила:

— Ну вот. А в то утро я вместо гостей оказалась в клинике в Женеве. Профессор, который меня тогда наблюдал, как услышал, что я восстановилась, примчался прям из-за праздничного стола и три дня меня не отпускал. Оказывается, у меня случился редкий нейрофизиологический или какой-то такой сбой. Поэтому меня все время обследовали и тестировали. Ну, а когда я вернулась в деревню, тебя уже не было.

Хосок снова привлек ее к себе. Они посидели так, обнявшись, а потом Со Ни опять отстранилась:

— Кстати, в том периоде были и плюсы, — и, заметив недоверчивый взгляд Хосока, горячо продолжила. — Нет, я серьезно. Я же много лет была в разъездах. Нигде больше недели не задерживалась, и я понять не могла, как люди могут из года в год жить в одном и том же доме, ездить на работу одной и той же дорогой, общаться с одними и теми же людьми… А там, в Швейцарии, я поняла. В такой жизни есть свой кайф. Никуда не торопиться, не зависеть от графиков и расписаний. Кайф — сидеть в кресле и наблюдать за природой, кайф — слушать музыку, действительно слушать, а не просто тишину ей забивать, кайф — делать дурацкие поделки из шишек, — она взяла его за руки и улыбнулась. — И я встретила тебя.

Хосок притянул ее к себе и поцеловал долгим, плавным поцелуем, а потом, нарушив всю романтику момента, хмыкнул ей в губы:

— Да, весело мы тогда время проводили, — а потом воскликнул. — Кстати, почти год уже мучаюсь! Что за одноглазого дядьку ты показывала?

Со Ни непонимающе смотрела на него.

— Ну летом еще, когда объясняла куда ты уезжаешь. Одноглазый дядька выкалывал всем глаза, танцевал в юбке, качал младенца в короне… Вспомни, ну. Я же умираю от любопытства.

Со Ни хмурилась, пытаясь вспомнить, а потом просто захохотала, откинувшись на спинку дивана.

— Ты так это понял? — хохотала она. — Боже, я была уверена, что очень понятно все показала. Я тогда уезжала на день рождения племянницы. Дядька — это мой брат, ее отец. И ничего он не выкалывал! Я просто хотела показать, что у нас глаза одинаковые, ну чтобы ты понял, что это не просто дядька и ребенок, а именно родственники.

Хосок завис, примеряя эти объяснения к ее пантомиме, а потом расхохотался вслед за ней. Интересно, они хоть что-то из того общения поняли правильно? Они смеялись долго и от души. А потом смех стих, и Хосок задумчиво сказал:

— Знаешь, а я ведь на следующей неделе поехал бы в ту деревню.

— Зря скатался бы, — хмыкнула Со Ни. — Да и продали твой дом.

— Вот как? А откуда ты знаешь?

Со Ни вздохнула:

— Я его купить хотела, но опоздала.

— А почему мой, а не твой?

— Потому что в своем я болела, а в твоем выздоровела.

Хосок взял ее за руки, приблизил лицо и вкрадчиво произнес:

— Если ты будешь хорошо себя вести, то, так и быть, я приглашу тебя в тот дом.

Со Ни непонимающе похлопала глазами, а потом воскликнула:

— Чон Хосок! Это ты увел дом у меня из-под носа?!