Гольдберг-вариации. Подарок Аслана. (джен)

“Вот бы сейчас услышать эту музыку в исполнении струнного оркестра...”

.

.

.

В июньский свободный день Камакура звучала так, будто море за окнами решило не мешать дому. В квартире Эйджи и Эша было тихо, но не пусто. Тот редкий, почти невозможный покой после записей, переездов, совещаний и кантатного года держался на чашках с остывающим чаем, на светлом воздухе у окна и на том, что никто никуда не спешил.

Их было пятеро: Эйджи, Эш, Хаято Суо, Сакура и Нирэи. Суо устроился на диване с таким видом, будто весь мир наконец-то согласился немного полежать. Сакура сидел рядом, будто ему это всё было совершенно безразлично, хотя на самом деле он слушал каждую перемену гармонии. Нирэи держал блокнот, но уже давно ничего не записывал: рука не поднималась портить тот покой обычными словами.

Эйджи играл на рояле Гольдберг-вариации. Не концертно. Не для них и не для себя. Скорее так, как человек трогает пальцами старую воду и слушает, как далеко расходятся круги. Ария раскрывалась мягко, почти домашне. Вариации возникали одна за другой — не как демонстрация мастерства, а как разные комнаты одного и того же дома.

Эш в это время перебирал шкаф с нотами. То ли искал какую-то партию для следующей репетиции, то ли просто наводил порядок, который в этом доме всегда был способом не давать хаосу снова стать законом. Он слушал, конечно. Слушал не меньше остальных, но делал вид, что занят.

И вдруг Эйджи, не отрываясь от игры, произнёс:

Эйджи: Вот бы сейчас услышать эту музыку в исполнении струнного оркестра...

Для Хаято это была красивая фраза. Для Сакуры — повод насторожиться, потому что у Эйджи красивые фразы слишком часто становились проектами. Для Нирэи — будущий пункт в блокноте. А для Эша это было не фразой. Это было щелчком внутри памяти.

Он замер.

2018 год вспыхнул перед ним так ясно, будто не прошло никаких лет. Тогда они с Эйджи только познакомились. Тогда Эш ещё не знал, что с этим человеком можно будет жить. Не знал, что можно будет просыпаться рядом, готовить, спорить о штрихах, слушать Баха по утрам и не бояться, что за дверью снова начнётся ад. Тогда он не умел сказать прямое признание. Слишком многое было невозможно. Слишком многое было опасно. И потому он делал то, что умел: раскладывал одиночную клавирную ткань Баха на струнные голоса.

Он начал искать.

Сначала спокойно. Потом быстрее. Сакура нахмурился. Хаято чуть приподнял бровь. Нирэи уже почти занёс карандаш над блокнотом, но остановился, потому что понял: сейчас лучше не мешать.

Наконец Эш вынул из шкафа толстую папку. Она была чуть потёртая, но бережно сохранённая.

На титульном листе стояло:

Johann Sebastian Bach

Goldberg Variations, BWV 988

transcribed for string orchestra

Aslan Jade Callenreese

Когда Эйджи закончил играть, Эш подошёл к роялю и положил партитуру перед ним. Его лицо было почти спокойным, но Эйджи слишком хорошо знал мужа, чтобы не заметить напряжение в пальцах.

Эш: Пусть это будет мой подарок тебе, мой самый дорогой человек на планете.

Эйджи сначала не понял. Потом открыл партитуру.

Первая страница. Вторая. Третья. Скрипки, альты, виолончели, бас. Голоса, которых в клавирной фактуре нужно было не придумать, а услышать. Эйджи видел не просто профессиональную работу. Он видел, как Эш много лет назад взял музыку одного человека за клавиром и сделал так, чтобы она могла стать кругом. Чтобы в ней можно было дышать рядом.

У Эйджи задрожали пальцы.

Эйджи: Аслан... ты всё это время хранил это?

Эш: Да.

Эйджи: И никому не показывал?

Эш: Нет.

Эйджи посмотрел на него сквозь слёзы.

Эйджи: Почему?

Эш долго молчал. Потом сказал просто:

Эш: Потому что это было твоё.

После этого Эйджи уже не смог сдержаться. Он отложил партитуру на рояль так бережно, будто укладывал ребёнка, и крепко обнял Эша. Не красиво, не торжественно — всем телом, как человек, который одновременно благодарит, защищает, удерживает и не знает, как сказать всё сразу.

Эйджи: Ты понимаешь, что ты сделал?

Эш: Переписал Баха для струнных?

Эйджи тихо рассмеялся сквозь слёзы и взял лицо мужа в ладони.

Эйджи: Нет. Ты услышал будущий Дом. Ещё тогда, когда у нас его не было.

Эш закрыл глаза. На секунду он стал совсем юным: не опасным, не остроумным, не тем, кто всегда первым держит удар. Просто человеком, которого наконец поняли до конца.

Эш: Я тогда просто хотел, чтобы ты был рядом.

Эйджи: Я рядом.

Сакура резко отвернулся к окну.

Суо: Не плачешь?

Сакура: Заткнись. Просто пыль.

Нирэи уже плакал открыто.

Нирэи: Это вообще нечестно... Как после такого жить обычную жизнь?

Эш, всё ещё в объятиях Эйджи, повернул голову.

Эш: Нирэи, обычная жизнь как раз из этого и состоит.

Эйджи снова посмотрел в партитуру. На полях были карандашные эпиграфы. Не названия, не программы, а короткие состояния: комната, свет, небо, письмо, ночь, боль, лестница. Вариации были не только оркестровкой. Они были дневником.

Эйджи: Мы запишем это.

Эш: Это слишком личное.

Эйджи: Самое личное и должно становиться музыкой. Иначе зачем нам Бах?

И в камакурской комнате стало ясно: Гольдберг-вариации вошли в Коллегиум не как новый проект, а как найденное сердце.