Эмпат (джен)

Ромкиного дедушку зовут Серафим Павлович. Он бесформенной кучей сидит на стуле в кухне, когда я туда пробираюсь, и виновато говорит мне: «Сомлел я», потирая ладонью голую ребристую грудь под распахнутой телогрейкой. Но непохоже, чтобы кто-то из патрульных его ударил, и я вздыхаю с облегчением. Он почему-то нисколько не удивлён моему появлению.

Поддерживаемый мною, он послушно бредёт в комнату, шаркая по полу войлочными шлёпанцами, и продолжает извиняться, теперь уже перед Ромкой, что не сумел вовремя прибежать и защитить, а сомлел, наоборот, невовремя. Ромка с досадой закатывает свои синие глазищи, а я укладываю деда на диванчик и укрываю пледом. Он затихает, поджав колени к груди.

Мне невыносимо хочется жрать, но я стесняюсь спросить у Ромки, где взять хоть горбушку хлеба и кружку кипятка. Тот сам говорит:

— Есть хочешь? Глянь там, на окне.

Между рамами покрытого изморозью окна действительно виднеются какие-то кульки, а в углу подоконника — закопчённая синяя кастрюлька. Я приподнимаю крышку и невольно глотаю слюну: там пшёнка с тушёнкой. Пахнет потрясно, даже холодная и застывшая.

— Ты точно эмпат, — убеждённо говорю я, обернувшись к Ромке, и тот тихонько смеётся.

Мы с ним едим кашу прямо из кастрюли, одной ложкой по очереди, я не рискую возвращаться в кухню. От еды меня начинает клонить в сон, но тут из коридора доносится возбуждённый гомон. С Комбината, наверное, вернулись другие обитатели тридцать седьмой квартиры и обнаружили воцарившееся тут непотребство, то есть вскрытые патрульными двери и разбросанное добро. Любви к Чужакам это ни у кого не прибавляет, но можно ведь выместить злобу на мне, как на причине непотребства. Я ощущаю эти волны гнева и растерянности и раздумываю, не нырнуть ли мне снова под Ромкину кровать.

— Не бойся, — успокаивающе говорит он и громко окликает: — Владим Семёныч! Владим Семёныч!

В дверном проёме вырастает высоченный — настоящая каланча! — коротко стриженный мужик в тёмно-синей рабочей робе. Из-за его спины выглядывают ещё какие-то дядьки, тётки и бабки. Из-под локтя высовывается рыжая башка веснушчатой курносой девчонки лет тринадцати-четырнадцати на вид. Я окончательно теряюсь ещё и оттого, что понимаю: и мужик, и девчонка — эмпаты. Эмпаты! Отец с дочкой, что ли? Язык у меня прилипает к нёбу.

Ромка в нескольких фразах обрисовывает ситуацию, дед с дивана его дополняет. Владим Семёныч молчит, в упор рассматривая меня серыми, как пепел, усталыми глазами, остальная коммуна снова начинает возбуждённо галдеть.

— Ша! — «Каланча» раздражённо поворачивается к ним, потом опять ко мне и кивает на дверь: — Давай, беглец, пошли.

Деваться некуда, я бреду за ним среди притихших расступившихся аборигенов.

— Ещё один пат, — говорит кто-то из них, но не злобно, а как-то даже уважительно. Ха!

В своей комнате, разгороженной пополам двумя здоровенными книжными шкафами, мужик не спеша разжигает керосинку. Девчонка моментально юркает на другую половину и там притихает, пока я против воли жадно пялюсь на книги в шкафах. Владим Семёныч усаживает меня на застеленную солдатским, защитного цвета, одеялом кровать, сам садится рядом и строго вопрошает:

— Как тебя зовут?

— Александр Юдин, — послушно отвечаю я.

Он протягивает мне руку, точнее лапищу, в которой моя тощая грабка мгновенно тонет.

— А меня — Владимир Семёнович Нестеренко. Я здесь парторг. Удос есть?

— Нету, — вздыхаю я.

— Как это ты ухитрился?

— Лучше скажите, как вы ухитрились их достать? — помимо воли вспыхиваю я, ведь понятно же, что он легализован, раз работает на Комбинате, и дочка его тоже легализована, если шастает с ним. А ведь оба они — эмпаты.

Он незло усмехается, и его усталое лицо в рябинках оспы сразу молодеет.

— Не шебурши, парень. Я про то, как ты ухитрился дожить до таких лет без удоса и тебя не загребли, — поясняет он. — Сколько тебе, шестнадцать?

— Ага, — бурчу я. Девчонка высовывается из-за шкафа и зыркает на меня с огромным интересом. Коза.

Я очень коротко рассказываю, что жил в предместье Города у бабушки с дедом. Мама привезла меня к ним пятнадцать лет назад. Привезла, оставила и сгинула где-то.

— Мой отец, скорее всего, и был эмпатом. Я его не знаю. Бабушка говорила — мама меня дома родила, и потому я в систему регистрации не попал, — добавляю я.

— Повезло, — задумчиво констатирует Владим Семёныч, потирая заросшую светлой щетиной скулу. — Значит, ты и в школе не учился.

Я качаю головой — нет, не учился.

— Прадед профессором был в Институте, — глухо добавляю я, будто хвастаюсь, а ведь и в самом деле хвастаюсь. — После него целая библиотека осталась. Больше, чем у вас, — я указываю подбородком на шкафы, упирающиеся в потолок. — Только сгорела. Чужаки сожгли вместе с домом. Но бабушка и дед к тому времени уже умерли.

Умерли почти одновременно: бабушка нашла дедушку лежащим на полу в пристройке, где тот держал инструменты (он работал ремонтником, и на его заработок мы втроём и жили, ну, а я ещё и соседские огороды пахал и обихаживал). Нашла она его и сама рухнула замертво. Вскрылось, что они воспитывали эмпата, когда соседка тётя Наташа отправилась в управу оформлять погребение, и там из неё выжали, что у покойников, мол, есть шестнадцатилетний внук. Нелегализованный. Явились патрульные вместе с ликвидаторами. Но меня не нашли, я же недаром эмпат. Я сидел в овраге, трясся и глядел на зарево над леском — там пылал наш дом, облитый горючкой. Не плакал, нет, — слёзы пришли потом.

Про слёзы я, конечно, не рассказываю. Объясняю только, что случилось это неделю назад, с тех пор я мотался сперва по предместьям, шарил в заброшенных погребах, искал мёрзлую картоху, потом ушёл в Город в надежде встретить хоть кого-то, кто не сдаст меня патрулям и поможет.

Владим Семёныч смотрит на меня и хмурится.

— Удос мы тебе сделаем, — решительно говорит он. — С группой крови, с отпечатками, как положено, у нас есть умельцы.

— Вас много? — выдыхаю я.

Я и раньше слыхал байки про то, что у эмпатов, мол, существует подполье, их объединяющее и помогающее выжить. Не попасться. И даже бороться с Чужаками. «Парторг» — сказал Владим Семёныч. Значит, он из них.

— Ты себе не представляешь, — загадочно говорит он, улыбаясь. Передние зубы у него вставные — железные. Но тут же он вновь хмурит брови: — Патруль тебя не отсветил?

— Если только со спины, — пожимаю я плечами. — Они у соседнего дома стояли, я из-за угла вывернул, промухал их.

— Всё, что ни случается, к лучшему, знаешь такую поговорку? — подмигивает он.

Мне вдруг становится тяжело дышать, в груди — горячо, в глазах — колко.

— К лучшему? — я прикусываю губу, борясь с желанием с разворота врезать в эту железную улыбку кулаком. — Ядерная зима восемьдесят лет назад — к лучшему? Приход Чужаков — к лучшему? Что моих родных спалили вместе с домом — к лучшему? Что нас травят, как зверей, — к лучшему?

Я задыхаюсь и умолкаю, пытаясь вырваться, когда он вдруг прижимает мою голову к своему твёрдому плечу. Куда там — лапища у него тоже железная, он легко меня удерживает. Я позорно шмыгаю носом. Перед девчонкой-то!

— В общем-то, конечно, пиздец, — говорит он мне на ухо.

И тогда я прыскаю, так вот меня внутри мотает.

— Папа, не матерись, — всовывается сбоку рыжая коза.

— Ни в коем разе, — серьёзно отвечает Владим Семёныч. — Просто констатирую факт.

* * *

«Hе догонишь — не поймаешь, не догнал — не воpовали,

Без тpyда не выбьешь зyбы, не пpодашь, не наебёшь…

Этy песню не задyшишь, не yбьёшь,

Этy песню не задyшишь, не yбьёшь…»

* * *

Из сгоревшего дневника Валерия Александровича Юдина, профессора Института редкоземельных металлов:

«Насколько мне известно, в первые годы после катастрофы врачи нашей больницы резонно ожидали появления большого числа мутаций среди новорождённых. Но этого не произошло. Дети рождались здоровыми даже у тех матерей, которые вынашивали их в момент катастрофы.

Тем не менее в последнее время в городе распространяется информация, что во втором поколении родившихся появились мутации, которые можно назвать психогенными. Мутанты якобы способны улавливать и влиять на эмоции и чувства других людей и даже цивилизаторов. Последнее утверждение косвенно подтверждается тем, что цивилизаторы развернули настоящую охоту на этих детей, которые в административных документах названы эмпатами. С целью их выявления и поимки появилась система регистрации, которой ранее не было. Теперь каждый житель города, уже живущий или только что родившийся проходит процедуру проверки в специальном устройстве цивилизаторов, которое, как мне представляется, считывает мозговые импульсы.

Я, Оксана и Вера с Павликом тоже прошли такую проверку и получили удостоверения личности — удосы, заменяющие паспорта.

Но, как говорят, есть люди, сумевшие избежать такой проверки».

* * *

Рыжую девчонку зовут Маринка. Она тощая и высокая, с серыми глазами-блюдцами и конопушками на носу и щеках. Она прицепляется к нам с Ромкой, как репей. Я с удовольствием дал бы ей хорошего леща. Удерживает то, что она — дочка Владим Семёныча. Не потому, что я его боюсь, а потому что уважаю, как и любой из жильцов. Чего нельзя сказать о старосте, назначенном управой. Этого сгорбленного, лебезящего перед администрацией сморчка по имени Глеб Петрович не уважает никто. Но через него управа выдаёт нам продуктовые, топливные и вещевые карточки на все припасы, которые нам доставляют Чужаки.

Я получил от Владим Семёныча фальшивый удос и теперь могу безбоязненно передвигаться по Городу, не опасаясь попасть в лапы патруля и где-то сгинуть.

Ромка и его дедушка Серафим Павлович Дорохин, Палыч, вписали меня к себе, то есть в удосе, изготовленном умельцами Владим Семёныча, я теперь значусь как прописанный в комнате двенадцать квартиры тридцать семь дома номер двадцать два по улице Калинина. И вот с таким-то удосом парторг пристроил меня на работу в котельную, стоящую как раз посередине квартала. Там я кидаю в топку уголь под приглядом вечно пьяненького дяди Пети, устаю как собака и возвращаюсь домой грязный как чёрт. Зато в котельной всегда тепло, даже жарко. Кочегаров все любят: то и дело какая-нибудь соседка, догоняя меня, когда я иду со смены, пихает мне в руку свежеиспечённый пирожок. Без котельных Городу кранты, помёрзли бы сразу. Уголь и мосген — вот за счёт чего существует Город. Уголь — нам, мосген — Чужакам.

Дядя Петя ставит брагу на тёплых трубах, всегда предлагая мне, но я отказываюсь. Он неодобрительно крякает и качает головой. Потом прикладывается к литровой банке с мутной жидкостью, снова крякает и обтирает ладонью седые с прожелтью усы

— Дурак ты, Сашко, — говорит он мне назидательно. — Чего себя не повеселить, если можно?

Я успешно прикидываюсь глухонемым, как и тогда, когда нас достаёт Маринка. Веселю я себя с помощью книг Владим Семёныча, Ромка — так тот сызмальства пасётся у него. Многие из выученных мною чуть ли не наизусть книг из сгоревшей библиотеки прадеда я нахожу у Владим Семёныча и радуюсь им, как родным. Пушкин. Толстой. Жюль Верн. Уэллс.

Читать можно, пока светло, после заката керосин и свечки не шибко пожжёшь, их выдают по топливным карточкам. На чёрном рынке, конечно, всё есть, но спекули осторожничают, за спекуляцию и продавца, и покупателя может сцапать патруль, упечь на отработку в самые опасные участки шахт. Что приходится покупать, так это лекарства для Ромки — сверх той мизерной месячной нормы, что бесплатно выдаёт больница. Та же больница и подторговываает, а ведь медпрепараты, как и всё в Городе, поставляют Чужаки. Раньше у Ромки чуть ли не полпособия уходило на лишний флакон для капельницы, а теперь я их с гордостью покупаю со своей зарплаты. Три флакона — одна замусоленная десятка с профилем Ленина, который был вождём в нашем мире до Катастрофы.

Ромка, оказывается, вовсе не родился калекой, год назад его подстрелил патруль. Пуля задела позвоночник — как указано в медкарточке, «на уровне пояснично-крестцового отдела», — и Ромка обезножел. Поднялась шумиха. Про «непозволительное обхождение» даже написала газета «Городская Правда». Владим Семёныч подал жалобу в управу, и Ромке в качестве компенсации за ущерб выдали инвалидную коляску. Она чуть было не сверзилась мне на голову, когда я впервые крался по коридору тридцать седьмой квартиры, прячась от патруля.

Ромка мечтает выкатиться в ней на улицу, попозже, когда снег окончательно сойдёт. Теперь у него и у дедушки есть я — снесу его вниз на руках, посажу в коляску, и мы будем гулять. Ромка этого ждёт не дождётся, я тоже. Он признаётся, что ему хотелось умереть, а сейчас не хочется. Он начинает даже тренировать свои слабые руки, подтягиваясь на никелированной перекладине, которую принёс и приварил к его кровати буквой «П» Владим Семёныч. А по вечерам, когда я прихожу из котельной, то пересаживаю его в коляску, и он сам пытается катить по коридору. Я иду сзади, подстраховывая его, и издаю дурацкие звуки, подражая бибиканью давно развалившихся и сгнивших автомашин, остовы которых ещё можно увидеть в Городе там и сям. Кому они нужны, топлива-то для них всё равно нету. Бензина то есть. Патрульные на автомашинах не ездят, они низко планируют или высоко взлетают на своих флаях. Жителям Города флаи не положены.

У нас нету вообще никакого транспорта. Не на собаках и кошках же ездить, которые кое-как пережили Катастрофу, а лошадей в Городе сроду не водилось, так что их можно теперь увидеть только на картинках в сохранившихся книгах. Между Городами передвигаются одни Чужаки.

Средств связи у нас тоже нет — ни радио, ни телефонов, про всё это можно узнать опять же из старых книг и учебников. Электричество вырабатывают генераторы на угле, стоящие на Комбинате и в шахтах. И ещё в управе. Всё.

И нет оружия. А у Чужаков есть.

Мы говорим про всё это с Ромкой глубокой ночью, дожидаясь, пока дедушка Палыч заснёт и с диванчика раздастся его заливистый храп. Я лежу напротив Ромкиной кровати на старом ватнике и детском надувном матрасе, который всё время сдувается. Ромка свешивается с койки, в темноте его глаза заговорщически блестят. Нам нравится так шептаться, обсуждать прочитанные книжки — Семёныча и те, что я читал ещё в своём старом сгоревшем доме. О прошлой жизни, об исчезнувших родных мы по взаимному молчаливому соглашению не говорим.

В ту ночь Ромка заявляет то, о чём и я часто думаю:

— Мне кажется, Саш, они нам всё врут. Чужаки. Откуда мы знаем, что есть другие Города? От них. Откуда мы знаем, что была Катастрофа? От них. Откуда они сами взялись, почему никто никогда не видит, как они прилетают и улетают на свою планету, где их корабли?

— Ну все же знают, у них на Пустошах космодром, — пытаюсь вставить я, но он не слушает, взахлёб продолжая:

— Они высаживаются на своих флаях возле управы, доставляют продукты и всё прочее, чтобы мы тут не сдохли. Как зверям в зверинцах. А вода из скважин, и она не заражена. Почему она не заражена, если была Катастрофа? Ядерная война, как они говорят? Ни дождь, ни снег не заражены. И вообще. Ты представляешь, что было бы, если бы действительно ядерка жахнула? Сплошняком руины и радиация. — Он переводит дух. — А Город-то цел. Кроме Института. И рождались бы мутанты.

— Эмпаты же рождаются, — возражаю я, но только для проформы.

Ромка нетерпеливо отмахивается. Его синие глаза блестят всё ярче.

— Знаешь, почему меня подстрелили? — внезапно спрашивает он. — Я хотел выбраться из Города и пойти за Периметры. В Пустоши. Дойти до другого Города… или хотя бы посмотреть, что на самом деле там, в Пустошах, есть. На самом деле, понимаешь?

У меня вдоль хребта пробегают мурашки, я сажусь, обхватив руками коленки.

— Но Пустоши действительно заражены, — слабо возражаю я. — Это гиблые места. Там действительно мутанты. Все же знают.

Ромка фыркает, как раздражённый кошак.

— Так Чужаки говорят и в школе нас так учат. Вся вот эта вот новейшая география и новейшая история. Но кто в Городе реально своими глазами видел их космодром? Пустоши и мутантов? Никто.

— А в газете фотки… — начинаю я, и Ромка опять зло фыркает:

— Ага. В газете тебе кого угодно изобразят, ты что, не понимаешь?

Я как раз понимаю. Я торопливо спрашиваю:

— И докуда ты успел добраться… ну, тогда?

Ромка осекается на полуслове и глубоко вздыхает, сглатывает так, что горло дёргается.

— Да нидокуда, — признаётся он с усталой горечью. — Я прошёл через первый Периметр, у меня с собой белый медхалат был, я на снегу пластался, когда слышал, что патрульный флай летит.

— И… что?

Он криво усмехается:

— Накрыли меня на втором Периметре и просто шмальнули из автомата. А когда поняли, что я не эмпат, а легализованный, когда нашли документы, то отвезли в больницу, обратно в Город. Им не нужны с нами проблемы, они же чёртовы Спасители. А я вроде как сам виноват, запрещено же выходить за Периметры. Пускай другим наука будет.

Я машинально расковыриваю пальцем прожжённую самокруткой дырку в рукаве дедовой телогрейки, на которой сижу. В голове теснится куча разных мыслей, но у меня язык не поворачивается их озвучить.

Ромка первым нарушает это тягостное молчание:

— Наш Город им нужен, чтобы мы добывали мосген. Другие — ещё для чего-то. И все всё время талдычат про заражённые Пустоши. Но ведь кто-то должен же это подтвердить! Из нас, людей. А не из этих… С-спасителей! — он выдавливает последнее слово с такой ненавистью, что у меня опять перехватывает дыхание.

Откуда взялись Чужаки, мы тоже знаем от них же. Так написано в газете и в учебниках. Не в тех, сохранившихся, столетней давности, а в напечатанных на тонкой газетной бумаге в типографии при управе.

Написано, что Спасители — это представители разумной высокоразвитой расы, которая решила помочь отсталому человечеству, загубившему свою цивилизацию с помощью только что разработанного ядерного оружия. Начались первые его испытания, и… ба-бах! Спички детям не игрушка. Цивилизация погибла. Восемьдесят лет назад. Но пришли Чужаки и спасли уцелевших людей. Они же Спасители!

— Я им не верю, — с болью и азартом шепчет Ромка, наклонившись ко мне ещё ближе. — И знаешь, когда… если я снова начну ходить, я… я обязательно постараюсь ещё раз выйти за Периметры.

— Я с тобой, — не раздумывая, выдыхаю я.

Храп деда Палыча с диванчика у стены прерывается, потом возобновляется. Мы замираем. Переводим дух. И опять немеем, когда из-за приоткрывшейся двери раздаётся возбуждённый полушёпот:

— И я с вами!

Это, разумеется, пролаза Маринка, кто же, кроме неё! Пролаза и зараза. Коза рыжая. Я мог бы и раньше почуять её приближение, но увлёкся. И она ловко умеет маскироваться. Лишь эмпат может справиться с другим таким же.

— Ещё чего! — шиплю я возмущённо. — И попробуй только отцу настучать!

— Я что, дура?! — оскорбляется Маринка.

На мой взгляд, ещё какая, однако я благоразумно глотаю это меткое наблюдение.

— Но я же пока не начал ходить, — рассудительно замечает Ромка. — Вот когда начну, тогда и…

Он запинается: в лунном свете за тонкой фигуркой Маринки, завёрнутой в старый байковый халат, вырастает огромная чёрная тень Владим Семёныча. У него в руке горит свечка в жестянке, бросая отблески света на вытянувшуюся Ромкину физиономию, на курносую мордочку Маринки с круглыми перепуганными глазами.

— Папа! — пищит она. — Я в уборную пошла.

— Вот и иди, — буднично советует Владим Семёныч, пихая свечку ей в руки.

Маринка припускает прочь по коридору, а Семёныч плотно закрывает за собой дверь и косится на безмятежно храпящего деда. Я обнаруживаю, что уже поднялся со своего одеяльно-матрасного кубла и вытянулся в струнку.

— Все, кто пытался прорваться за Периметр, — все погибли, — так же буднично говорит парторг и закатывает рукав. На мускулистом предплечье — длинный, неровно заросший шрам. Его хорошо видно даже при лунном свете, падающем из окна. — Мы дошли до третьего Периметра. Трое пацанов и Галка. Нам было по шестнадцать. Все эмпаты. Всех положили, оставили мутантам на съедение. Я выполз, остальные — нет. Не вздумайте. Без транспорта никуда не добраться и не выжить за Периметрами. А патрули — они повсюду там. Вы что, решили, вы одни такие умные? Каждый год кто-нибудь пытается, толку ноль.

— А мутанты действительно существуют? — выпаливает Ромка.

— А если захватить патрульный флай?! — выпаливаю я.

Семёныч длинно выдыхает и грозно поворачивается к тихонько скрипнувшей двери. Оттуда раздаётся писк и дробный топот босых пяток. Он снова смотрит на нас, и мне тоже хочется пискнуть и смыться.

— Мутантов не видел, но они точно там есть, это не старушечьи байки и не газетные выдумки, — голос парторга по-прежнему бесстрастен.

— Значит, Катастрофа всё-таки была… — задумчиво бормочет Ромка.

— Была, — подтверждает Семёныч. — Среди нас есть спецы, они пытаются докопаться до правды. И есть бойцы… А вы… чёрт бы вас побрал, дурни, вы ещё малые! Я вас всех за ноги к этой вот койке привяжу, если станете рыпаться.

— Патрульный флай… — упрямо буркаю я, не отводя взгляда от парторга. Такой действительно привяжет и мяукнуть не даст.

Каменную маску его скуластого лица внезапно прорезает усмешка.

— Есть такая поговорка, Саня: не учи отца ебаться. Вот и не учи.

Я долго не могу уснуть после его ухода, хотя мы с Ромкой уже не разговариваем, тот завернулся в одеяло и отключился. Я думаю о том, как же ему было больно и страшно, когда его подстрелили патрульные и засунули в свой флай, а он, наверное, пробовал шевелить ногами, и у него не получалось. И как было больно и страшно Владим Семёнычу, который пробирался обратно в Город сам, раненый, оставив в сугробах убитых друзей. И Галку. Он сказал — Галку.

Я наконец засыпаю и вижу её во сне. Вернее, какую-то незнакомую девчонку вижу, худую, смуглую и остроносую, в драной солдатской куртке не по росту, с чёрными крыльями волос вдоль щёк и яркими светлыми глазами. И я откуда-то точно знаю, что это — она.

И даже сквозь сон я думаю о том, почему он не назвал Маринку Галкой. А потом понимаю, что, наверное, этого не захотела его жена, Маринкина мать, которая потом тоже умерла.

Или её тоже убили.