Она дама моего сердца | Том 1 (гет)

* * *

Леди Баг исчезла.

Она не просто опоздала на патруль, как это иногда случалось, когда Маринетт приходилось придумывать отговорки для родителей. Нет, она исчезла бесследно. После того разговора на крыше её словно растворила парижская дымка, не оставив ни единого знака или подсказки. Её йо-йо больше не рассекало ночное небо, её уверенный голос не звучал на поле боя, и даже талисман Хранительницы, казалось, замер в безмолвном ожидании.

Прошло уже две недели. Четырнадцать долгих, изматывающих дней. И все эти дни Кот Нуар сражался с акуматизированными злодеями в полном одиночестве.

Он появлялся каждый раз, когда раздавался сигнал тревоги. Его отвага и решимость не знали границ: он бросался в бой без колебаний, как и всегда. Он умело уворачивался от атак, наносил ответные удары, находил и уничтожал зачарованные предметы.

Однако даже случайные прохожие, наблюдавшие за битвами из укрытий, замечали, что с ним что-то не так.

Его движения утратили былую кошачью грацию и стали механическими и тяжёлыми.

Он больше не шутил, не отпускал каламбуры, не флиртовал с камерой и не позировал после побед. Он просто выполнял свою работу молча и угрюмо, с потухшими глазами, в которых застыла глубокая, почти осязаемая тоска.

Без Леди Баг Париж, хоть и продолжал спасать себя, словно утратил частичку своего прежнего великолепия.

После очередного напряжённого боя с особенно жестоким злодеем, который разрушал витрины на Елисейских Полях, Кот Нуар с трудом приземлился на крышу, чтобы перевести дух.

Его костюм был местами порван, колокольчик на шее уныло звякнул, а по виску стекала тонкая струйка пота.

Он устало опустился на парапет, свесив ноги в пустоту, и погрузился в созерцание вечерних огней города.

В этот момент рядом с ним бесшумно приземлился новостной дрон, оснащённый камерой. Из его динамиков раздался знакомый, слегка взволнованный голос:

— Кот Нуар! Надия Шамак, прямой эфир для канала TVI. Не могли бы вы уделить нам минуту? — В голосе журналистки звучала неподдельная тревога, смешанная с профессиональным любопытством. — Что случилось, Кот Нуар? Где Леди Баг? Париж беспокоится. Вы уже две недели сражаетесь один. С ней всё в порядке? Вы поссорились? Это как-то связано с тем разговором на крыше, свидетелями которого стали несколько жителей?

Кот Нуар медленно поднял голову. Его зелёные глаза, обычно такие живые и искрящиеся, смотрели в объектив камеры с выражением невыразимой усталости и глубокой, застарелой боли.

Он долго молчал, а затем его губы тронула слабая, вымученная улыбка — совсем не та, которую привык видеть Париж.

— Мадемуазель Шамак, — тихо произнёс он, и его голос, лишённый привычной игривости, прозвучал глухо и надломленно, — я... я и сам хотел бы знать ответ на этот вопрос.

— Миледи... если ты меня слышишь... пожалуйста, вернись. Просто вернись. Я больше не буду... Я всё исправлю, обещаю. Только вернись.

Тем временем, в своей уютной мансарде над пекарней, скрестив ноги на кровати, Маринетт смотрела прямую трансляцию по телевизору. Экран мерцал, показывая крупным планом расстроенное, осунувшееся лицо её напарника, его умоляющие глаза и дрожащие губы. В комнате было темно, только синеватый свет телевизора падал на лицо девушки, и в этом призрачном освещении черты её казались застывшей маской.

Она медленно, почти торжественно подняла руки к ушам и один за другим сняла сережки — волшебные камни-талисманы, дарующие ей силу. Тикки, появившаяся из трансформации, молча зависла в воздухе, глядя на свою хозяйку с глубокой, всезнающей печалью в больших голубых глазах.

— Ты сам виноват, что я ушла, — произнесла Маринетт едва слышно, и в её голосе звучали одновременно горечь, обида и странное, болезненное удовлетворение. Она осторожно, почти благоговейно, опустила сережки в маленькую деревянную шкатулку, стоявшую на прикроватной тумбочке. Медленно, с тихим щелчком, она закрыла крышку. Этот звук в тишине комнаты прозвучал как финальный аккорд, как точка в истории Леди Баг.

Тикки подлетела ближе и мягко прижалась к щеке Маринетт.

— Маринетт... — прошептала квами. — Ты уверена?

Маринетт ничего не ответила. Она просто продолжала смотреть в телевизор, где застывший в мольбе Кот Нуар ждал ответа, который никогда не придёт.

* * *

Следующее утро было хмурым и серым. Над Парижем нависли тяжёлые свинцовые тучи, словно сама природа отражала грусть, охватившую двух главных героев.

Адриан пришёл в класс с опозданием, стараясь незаметно проскользнуть на своё место. Но это было невозможно — на его обычно безупречном лице красовалась свежая, ещё воспалённая царапина через всю левую скулу. Она была оставлена каменным осколком во вчерашней битве.

Нино присвистнул, Алья ахнула, а Хлоя драматично запричитала о том, что «идеальное лицо её Адриана испорчено». Но сам Адриан никого не слушал. Его взгляд был прикован к месту прямо перед ним — к спинке стула, за которым сидела Маринетт.

А точнее, к её ушам.

Он прищурился, наклонился вперёд и внимательно посмотрел. Но ничего не увидел. Никаких серёжек. Тех самых маленьких чёрных гвоздиков, которые Маринетт носила каждый день, в любую погоду и при любых обстоятельствах. Как он заметил однажды, она придавала им особое, почти трепетное значение.

«Странно, — подумал он тогда, отвёл взгляд и попытался сосредоточиться на уроке, хотя мысли его были далеко. — Может быть, она просто забыла их надеть. Утром ведь спешила. С кем не бывает».

Но в глубине души уже зарождалось тревожное ощущение — крошечная заноза, которую он пока не мог определить.

Прошло два дня, наполненных одиночными патрулями, новыми царапинами и бесконечной, изматывающей тоской по напарнице. Адриан продолжал наблюдать, теперь уже осознанно и целенаправленно, украдкой бросая взгляды на уши Маринетт при любой возможности — в классе, в столовой, на перемене в школьном дворе. И с каждым разом его подозрения усиливались. Сережек не было. Ни разу. Ни на секунду.

Вернувшись домой после уроков, он закрыл дверь своей комнаты и медленно опустился на кровать, глядя в пустоту перед собой. В голове с бешеной скоростью проносились обрывки воспоминаний, фраз, совпадений, взглядов — всё то, что он годами игнорировал, считая случайностью. Тот нервный смех Маринетт, когда он спрашивал её о Леди Баг. Её вечные исчезновения перед атаками злодеев.

То, как она заикалась на слове «наша школа» там, на крыше. А теперь — исчезновение сережек ровно тогда же, когда исчезла и Леди Баг.

Пазл сложился. Картинка встала на место с оглушительной, почти физически ощутимой ясностью.

— Плагг, — прошептал он, и голос его сорвался. Квами сыра лениво выплыл из своего укрытия в мусорном ведре, где только что доедал остатки камамбера, и недоуменно уставился на хозяина. Адриан поднял на него глаза — широко распахнутые, полные ужаса, потрясения и какой-то новой, щемящей боли. — Это из-за Маринетт... Это она. Она — Леди Баг. Все это время. Моя Миледи — это Маринетт. Но она... она отреклась от своего талисмана. Она сняла сережки. Она больше не хочет быть Леди Баг. И это... это из-за меня.

Последние слова он произнес почти беззвучно, одними губами, и в комнате повисла тяжелая, давящая тишина. Плагг, обычно вечно голодный и ворчливый, на этот раз промолчал, лишь медленно моргнул своими большими зелеными глазами и тихо, почти сочувственно вздохнул.

Адриан резко поднялся с кровати. В его глазах больше не было растерянности — только холодная, стальная решимость, какой Плагг не видел у своего хозяина, пожалуй, никогда. Он сжал кулаки, и костяшки пальцев побелели от напряжения.

— Я найду способ вернуть ее, — произнес он твердо, и каждое слово звякнуло, словно клинок, вынимаемый из ножен. — Чего бы мне это ни стоило. Даже если придется раскрыть свою тайную личность. Даже если Габриэль узнает. Даже если весь мир узнает. Я не позволю ей уйти просто так. Я слишком долго искал ее, даже не подозревая, что она все это время была прямо перед моими глазами. — Он перевел дыхание и посмотрел на свое отражение в темном экране выключенного телевизора. — Но начну с простого. Без драм. Без признаний. Просто... попробую понять, почему.

На следующий день в школе Адриан улучил момент, когда Маринетт стояла одна у своего шкафчика, перебирая учебники. Вокруг них шумел обычный школьный хаос — хлопали двери, звенел смех, кто-то бежал в столовую, — но для Адриана весь мир сузился до одной-единственной фигуры в розовой кофточке. Он глубоко вдохнул, одернул рукава своей безупречной белой рубашки и подошел к ней, стараясь выглядеть максимально непринужденно.

— Привет, Маринетт, — сказал он своей самой обаятельной улыбкой, хотя сердце колотилось где-то в горле.

Маринетт вздрогнула, но на этот раз — не от привычной неловкости и смущения перед своим кумиром, а как-то иначе. Спокойнее. Отстраненнее. Она подняла на него глаза — те самые голубые глаза, в которые он смотрел сотни раз, не узнавая, — и в них не было ни прежнего обожания, ни нервного румянца. Только усталость и равнодушие.

— Привет, Адриан, — ответила она ровно, возвращаясь к своему шкафчику.

Он сделал вид, что просто проходил мимо, и, слегка наклонив голову к плечу, спросил с наигранной легкостью, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно:

— Слушай, я тут заметил кое-что... А где твои сережки? Те самые, черненькие. Я слышал, ты с ними просто неразлучна — никогда не снимаешь, общаешься с ними, как с живыми, — он мягко улыбнулся, пытаясь обратить все в добрую шутку, — и тут вдруг — пусто. Что-то случилось?

Маринетт замерла. Ее рука с учебником на мгновение зависла в воздухе, а потом она медленно, почти механически закрыла дверцу шкафчика. Когда она обернулась к Адриану, лицо ее было каменным — ни единой эмоции, ни единой трещинки в этой внезапно выстроенной стене.

— Они мне больше не нужны, — ответила она холодно, и голос ее звучал чужим, далеким, словно принадлежал не той милой, запинающейся Маринетт, которую он знал. — Разонравились они мне. Вот и всё.

Она захлопнула шкафчик, закинула рюкзак на плечо и, не попрощавшись, пошла прочь по коридору, оставляя Адриана стоять в полном оцепенении. Он смотрел ей вслед и чувствовал, как внутри все обрывается. Это была не просто обида. Это было отречение. Она не просто сняла сережки — она похоронила целую часть себя. И что-то подсказывало ему, что одной простой беседой здесь уже не обойтись.

Адриан стоял в школьном коридоре, провожая взглядом удаляющуюся фигуру Маринетт, и чувствовал, как внутри закипает смесь отчаяния и упрямства. Он не мог просто так отпустить ее. Не сейчас. Не после всего, что он понял. Он догнал ее в несколько широких шагов и осторожно, но настойчиво тронул за плечо.

— Маринетт, подожди... Ты же не можешь просто так взять и отказаться от своих сережек, — произнес он тихо, но в голосе его звучала непривычная серьезность. — Они ведь... они часть тебя. Я не знаю, что произошло, но...

Она резко развернулась, и в ее глазах полыхнул тот самый огонь, который он так хорошо знал — огонь Леди Баг, яростный и несгибаемый. Только теперь он был направлен на него.

— Почему это не могу?! — выкрикнула она, и несколько проходящих мимо учеников обернулись на шум. — Могу! Очень даже могу! Они меня достали! Понимаешь? Дос-та-ли! — Она чеканила каждое слово, словно вбивая гвозди. — Адриан, ты мне не приказывай! Ты не имеешь ни малейшего представления о том, что я чувствую и через что я прошла!

Она замолчала так же внезапно, как и взорвалась. Тяжело дыша, Маринетт увидела выражение лица Адриана — он стоял, слегка отшатнувшись, с искренней, незаслуженной обидой в своих зеленых глазах. Он не заслужил этого крика. Он просто пытался помочь, хотя ничего не знал... или почти ничего. Вся ее злость вмиг испарилась, уступив место жгучему стыду.

— Прости... — прошептала она, и голос ее дрогнул, а глаза наполнились слезами. — Прости меня, пожалуйста, что я на тебя накричала. Я такая дура... Ты ни в чем не виноват, а я сорвалась... Просто... просто прости меня.

Адриан смотрел на нее — на эту хрупкую, запутавшуюся, измученную девушку, которая несла на своих плечах груз, непосильный для кого бы то ни было. И в его сердце не осталось ни капли обиды. Только нежность. Только желание защитить ее — любой ценой.

— Ты не виновата, — мягко сказал он, делая шаг вперед. — У каждого иногда случается прорыв эмоций. Ты не дура. Ты... ты просто человек. — И прежде чем Маринетт успела опомниться, он осторожно, почти робко заключил ее в объятия. Теплые. Крепкие. Настоящие. Она замерла на мгновение, а затем уткнулась лицом в его плечо, вдыхая знакомый аромат дорогого парфюма.

* * *

Наступила ночь, тёмная и безлунная, окутавшая Париж плотной пеленой безмолвия. Маринетт сидела на своей кровати, обняв колени, и неотрывно смотрела на маленькую деревянную шкатулку, которая стояла перед ней на одеяле. Внутри, на бархатной подушечке, покоились сережки — её талисман, её сила, её вторая половина. Её Леди Баг.

Тикки тихо парила рядом, не произнося ни слова, но её присутствие ощущалось как молчаливая поддержка.

«Вернуть или нет?» — эта мысль не покидала её. «Снова надеть маску? Снова выйти на патруль? Снова увидеть его?..»

В этот момент знакомый легкий стук по балконной решетке заставил ее вздрогнуть. Маринетт действовала инстинктивно, на автомате — схватила шкатулку и быстро сунула ее под подушку, а сама легла на бок, спиной к комнате, лицом к балконному окну, делая вид, что просто задумалась, глядя на ночное небо. Тикки бесшумно юркнула в складки одеяла.

— Привет... — раздался из темноты тихий, неуверенный голос. Кот Нуар стоял у распахнутой балконной двери, но в его осанке не было привычной вальяжности. Он выглядел уставшим, разбитым, и даже колокольчик на его шее звенел как-то приглушенно-печально.

Маринетт не обернулась. Она продолжала смотреть в окно, и ее голос прозвучал почти безжизненно

— Кот Нуар... А что случилось с Леди Баг? Ее не видно уже шестнадцать дней. Говорят, ты был последним, кто с ней разговаривал.

В комнате повисла тяжелая, гнетущая тишина. Кот Нуар стоял посреди мансарды, не зная, что ответить девушке, которая спрашивает его о ней самой, и чувствовал, как сердце разрывается от невозможности сказать правду.

* * *

Маринетт замерла. Ее сердце пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что казалось, будто оно сейчас выпрыгнет из груди и разобьется о деревянный пол мансарды. Она медленно, очень медленно повернулась на кровати и села, вглядываясь в лицо Кота Нуара. В комнате было темно, только лунный свет, пробивавшийся сквозь балконную дверь, падал на его фигуру серебристыми полосами.

— Что ты сказал? — прошептала она, и голос ее дрогнул. — Ты... ты о чем?

Кот Нуар сделал шаг вперед. Его кошачьи глаза светились в темноте — не игриво, не насмешливо, а как-то иначе. В них читалась странная смесь боли, нежности и решимости. Он медленно, почти торжественно опустился на одно колено перед ее кроватью, так что их лица оказались на одном уровне.

— Это я тебя спрашиваю, где Леди Баг, Маринетт, — произнес он тихо, но каждое слово прозвучало отчетливо, как удар колокола. — Не притворяйся, что не понимаешь. Хватит. Пожалуйста.

— Что?.. — выдохнула Маринетт, отшатываясь назад, вжимаясь спиной в изголовье кровати. Рука ее инстинктивно метнулась к подушке, под которой лежала шкатулка. — Я не... я не понимаю, о чем ты...

Кот Нуар покачал головой. Он протянул руку и осторожно, почти невесомо коснулся пальцами ее щеки — той самой, по которой днем текли слезы в школьном коридоре.

— Хватит прятаться, Маринетт, — повторил он, и в его голосе зазвенела такая искренняя, такая глубокая мольба, что у нее перехватило дыхание. — Ты думаешь, я не знаю? Ты думаешь, я не понял? Сережки, которые ты носила не снимая годами. Твои вечные исчезновения. То, как ты заикалась на слове «наша школа» там, на крыше. То, как ты умеешь командовать мной — точь-в-точь как она. И то, что Леди Баг исчезла ровно в тот день, когда с твоих ушей пропали эти черные гвоздики. — Он горько усмехнулся, и в его глазах блеснула влага. — Я идиот, Маринетт. Я был слепым идиотом все это время. Но больше — нет. Я знаю. Знаю, что это ты. Моя Миледи. Моя Леди Баг. И я пришел сюда не для того, чтобы обвинять тебя или требовать объяснений. Я пришел, чтобы сказать тебе только одно: вернись. Пожалуйста. Ты нужна мне. Ты нужна Парижу. Ты нужна... себе самой.

Он замолчал, глядя на нее снизу вверх, все еще стоя на колене, и в этом жесте не было ничего театрального — только отчаянная, обнаженная искренность. Маринетт смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых смешались шок, страх, недоверие и что-то еще — что-то теплое, робкое, давно забытое. Ее рука медленно скользнула под подушку и сомкнулась на крышке шкатулки.

Маринетт вскочила с кровати так резко, что подушка слетела на пол, а шкатулка под ней предательски звякнула. Ее глаза, еще минуту назад полные растерянности, теперь метали молнии. Вся та боль, все те шестнадцать дней одиночества, вся накопившаяся обида и разочарование — всё это вырвалось наружу одним мощным, неконтролируемым потоком. Она стояла посреди комнаты, сжимая кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони, и дрожала всем телом — не от страха, а от ярости.

— Знаешь что, Котенок?! — кричала она, и ее голос, сорвавшийся на самых высоких нотах, разнесся по всей мансарде, отражаясь от скошенных стен. — Я бы вернулась! Слышишь? Вернулась бы! Может, завтра, может, через неделю, но я бы надела эти чертовы сережки и снова вышла на патруль! Но ты... ты...

Она задохнулась от возмущения, схватилась за голову, а потом резко ткнула пальцем в его сторону. Кот Нуар, все еще стоящий на одном колене, отшатнулся, словно от удара.

— Ты ворвался в мою личную жизнь! В мое личное пространство! Ты выследил меня! Ты сложил два плюс два, как какой-то детектив-любитель, и теперь стоишь тут такой гордый собой, думаешь, что сейчас я упаду в твои объятия и скажу: «О, Кот Нуар, ты такой умный, ты раскрыл мой секрет, давай жить долго и счастливо»?! Нет! Нет, нет и нет!

Она резко отвернулась к стене, обхватив себя руками за плечи. Голос ее упал до злого, дрожащего шепота, который был едва ли не страшнее крика:

— Я устала. Понимаешь? Устала от твоих дурацких выходок. От твоих бесконечных каламбуров, которые ты сыпал в самые неподходящие моменты. От того, что ты никогда, ни единого раза не воспринимал меня всерьез, пока я не пропала. А теперь... теперь ты лично приходишь ко мне домой, к Леди Баг, и имеешь наглость спрашивать, почему ее нет?! Ты вторгся в единственное место, которое у меня осталось! В мое убежище! В мою нору, где я могла быть просто Маринетт, а не героиней Парижа!

Она развернулась к нему лицом, и в свете луны стали видны дорожки слез, блестящие на ее щеках. Глаза ее горели, голос звенел от обиды:

— Твой поступок отвратительный! Просто отвратительный! Ты не имел права! Ты перешел черту, Кот Нуар! Ты перешел все возможные черты! Я бы вернулась... я почти решилась... но из-за тебя — нет! Не вернусь! Ни за что! Ты все упустил! Ты упустил свою Леди! Поздравляю! Доволен теперь?!

Последние слова она почти выкрикнула ему в лицо, а потом, обессиленная, рухнула обратно на кровать, закрыла лицо руками и разрыдалась. Плечи ее вздрагивали, а в комнате повисла звенящая, абсолютная тишина, нарушаемая лишь ее тихими, горькими всхлипами. Кот Нуар стоял неподвижно, бледный как полотно, и каждое ее слово вонзалось в него острее любого когтя.

Маринетт подняла заплаканное лицо от ладоней, и в ее глазах, красных от слез, полыхнула такая ярость, какой Кот Нуар не видел никогда — ни в бою, ни в самые опасные моменты их супергеройской жизни. Она вскочила на ноги, втянула в легкие побольше воздуха и закричала так, что задрожали стекла в балконной раме, а где-то внизу, в пекарне, тревожно звякнули подвешенные кастрюли:

— А теперь просто У-ХО-ДИ!!!

Голос ее сорвался в конце, переходя почти в визг, и эхо еще несколько секунд металось под потолком мансарды, затухая в углах. Кот Нуар вздрогнул всем телом. Он медленно, словно каждое движение давалось ему с неимоверным трудом, поднялся с колена. Плечи его поникли, хвост безжизненно волочился по полу, а в обычно искрящихся зеленых глазах застыло такое глубокое, такое безысходное отчаяние, что любой, кто увидел бы его сейчас, не узнал бы в нем прежнего веселого и самоуверенного героя. Он развернулся и побрел к балконной двери, уже взявшись рукой за косяк, уже готовясь прыгнуть в холодную ночь, растворяясь в ней навсегда...

— Стой! — раздался за его спиной резкий окрик.

Он замер на полушаге. В его сердце на долю секунды вспыхнула крошечная, глупая искра надежды. Он обернулся — и увидел, как Маринетт, все еще дрожащая от гнева и слез, рывком выхватила из-под подушки маленькую деревянную шкатулку и с размаху швырнула ее прямо в него. Шкатулка пролетела через всю комнату и ударила Кота Нуара в грудь — он едва успел поймать ее обеими руками, прижимая к себе, словно что-то невероятно хрупкое и драгоценное. Крышка от удара приоткрылась, и в лунном свете тускло блеснули два маленьких черных камешка — серьги Божьей Коровки, талисман, дарующий силу Леди Баг.

— Ты забыл кое-что! — прошипела Маринетт, и каждое ее слово сочилось горечью. — Забери их тоже! Раз уж ты такой умный, раз ты все знаешь, раз ты раскрыл мой секрет — на, владей! Мне они больше не нужны! Я отказываюсь! Слышишь? Отказываюсь быть Леди Баг! Отказываюсь быть твоей напарницей! Отказываюсь от всего!

Кот Нуар смотрел на шкатулку в своих дрожащих руках, и его лицо исказилось от боли — настоящей, неподдельной, разрывающей изнутри. Он поднял глаза на Маринетт, попытался что-то сказать, открыл рот... но она не дала ему произнести ни звука.

— А теперь проваливай! — отчеканила она ледяным, безжизненным тоном. — И никогда больше... никогда не называй меня Принцессой.

Последнее слово ударило его сильнее любого Катаклизма. Он вздрогнул, прижал шкатулку к груди обеими руками и, не говоря больше ни слова, оттолкнулся от балкона и исчез в темноте ночи — разбитый, опустошенный, унося с собой не только талисман своей напарницы, но и осколки того, что когда-то было самой крепкой дружбой в Париже. А Маринетт осталась стоять посреди опустевшей комнаты, глядя в распахнутую балконную дверь, за которой только что скрылся черный силуэт, и чувствуя, как внутри нее рушится все — медленно, необратимо, бесповоротно.

* * *

Утренний свет робко пробивался сквозь высокие окна класса, когда Адриан переступил порог. Но если обычно его появление напоминало луч солнца — такого же светлого и сияющего, — то сегодня он вошел как тень. Плечи опущены, спина ссутулена, волосы в непривычном беспорядке, словно он даже не смотрелся в зеркало. Но самое страшное — его глаза. Они были не просто красными и воспаленными, а какими-то потухшими, погасшими, обведенными глубокими темными кругами, которые красноречивее всяких слов говорили о бессонной, полной слез ночи.

Маринетт замерла за своей партой, глядя на него, и внутри у нее все оборвалось. Она подошла к нему осторожно, словно к раненому зверю, и тихо спросила, стараясь, чтобы голос звучал мягко:

— Адриан... вчера ты пришел в школу с раной на щеке, а сегодня... — она запнулась, подбирая слова, — глаза заплаканные, красные... Ты вообще спал этой ночью? Что с тобой происходит?

Адриан медленно поднял на нее взгляд, и в этом взгляде было столько боли, что Маринетт физически ощутила, как у нее сжалось сердце.

— Она меня бросила... — прошептал он одними губами, и голос его прозвучал так глухо и надломленно, словно он повторял эти слова про себя всю ночь, пока лежал без сна, уставившись в потолок.

Маринетт нахмурилась. Ревность — жгучая, неожиданная, совершенно иррациональная — вспыхнула в ней прежде, чем разум успел сложить два плюс два.

— Кто — она? — спросила она требовательно, и нотки обиды зазвенели в ее голосе. — Ты что, нашел другую девушку и мне не сказал?! Адриан, скажи правду! Ты меня разлюбил?!

Он вскинулся, словно от пощечины. В его потухших глазах на мгновение промелькнуло что-то живое — отчаяние, смешанное с неверием.

— Да нет же! — воскликнул он слишком громко, и несколько учеников обернулись. Адриан понизил голос, приблизился к ней почти вплотную и зашептал горячо, сбивчиво: — Тебе все равно не понять... Это ведь ты... Ты бросила его! Понимаешь? Ты! А кого именно и как — я тебе не скажу, потому что не имею права, но...

Он замолчал, запуская пальцы в волосы и судорожно вздыхая.

— Ты говоришь загадками! — Маринетт схватила его за рукав пиджака. — Объясни нормально!

И тут в ее голове, словно молния, пронеслась догадка. Шкатулка, которую она швырнула Коту Нуару в грудь. Его глаза, полные боли. Его голос: «Я знаю, что это ты». Адриан, пришедший в школу с раной на щеке — в тот день, когда Кот Нуар сражался в одиночку. Адриан, который никогда не спит после тяжелых съемок — потому что в это время патрулирует Париж. Адриан, который вечно исчезает перед появлением злодеев. Пазл, который она отказывалась замечать годами, сложился в одну чудовищно очевидную картину.

«Нет... — пронеслось у нее в голове. — Неужели он — Кот Нуар? И я... я его бросила? Наорала на него? Швырнула в него шкатулкой? О боже, какая же я дура...»

Она зажмурилась на секунду, беря себя в руки, а затем открыла глаза и посмотрела на Адриана — уже не с обидой, не с ревностью, а с какой-то новой, мягкой решимостью.

— Адриан, — сказала она тихо, но твердо, сжимая его руку в своей, — после уроков я провожу тебя до дома. Пойдем через парк, прогуляемся заодно. Но нам нужно серьезно поговорить. Наедине. Очень серьезно. Обещай мне, что не сбежишь.

Адриан поднял на нее взгляд — растерянный, непонимающий, но в самой глубине его зеленых глаз затлела крошечная искорка надежды. Он медленно кивнул.

* * *

Они шли по извилистой дорожке парка молча, и каждый шаг отдавался в их сердцах тяжелым, вязким предчувствием важного разговора. Осенние листья шуршали под ногами, золотые и багряные, а прохладный ветерок трепал волосы Маринетт, собранные в два небрежных хвостика. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в нежные розово-персиковые тона — совсем как костюм Леди Баг. Возле небольшого ларька с мороженым Маринетт остановилась, купила два рожка — клубничный для себя и фисташковый для Адриана, — и молча кивнула в сторону пустой скамейки под старым раскидистым каштаном.

Они сели. Некоторое время оба просто ели мороженое, глядя на то, как редкие прохожие спешат по своим делам, как дети кормят голубей у фонтана, как где-то вдалеке играет уличный скрипач. Тишина между ними была не напряженной, а какой-то... выжидательной. Словно оба знали, что сейчас произойдет, и просто давали друг другу последние секунды перед тем, как все изменится.

Маринетт откусила кусочек клубничного мороженого, и холодная сладость на мгновение отрезвила ее. Она глубоко вздохнула, откинулась на спинку скамейки и, глядя прямо перед собой — не на Адриана, а на закатное небо, — произнесла спокойно, почти умиротворенно:

— Ты думаешь, я не знаю, что случилось, Кот?

Адриан вздрогнул так сильно, что его рожок с фисташковым мороженым опасно накренился. Он резко повернулся к ней, открыл рот, чтобы возразить, чтобы спросить, чтобы хоть что-то сказать...

— Но... — начал он, запинаясь.

— Тише, — мягко перебила его Маринетт и, наконец, повернулась к нему лицом. В ее глазах не было ни гнева, ни обиды, ни слез — только спокойная, глубокая грусть и что-то еще, похожее на облегчение. Она осторожно, почти робко коснулась пальцами его руки. — Ты не виноват, Котенок. Слышишь? Ни в чем не виноват. Виновата здесь только я. Только я одна.

Она горько усмехнулась, покачала головой и отвела взгляд на свои колени.

— Дура... Вот кто я на самом деле. Настоящая дура. Ты пришел ко мне — измученный, уставший, растерянный. Ты рисковал всем — своей тайной, своей безопасностью, своим сердцем. Ты просто хотел поговорить. А я... я даже не дала тебе рта раскрыть. Не дала высказать все, что у тебя накопилось. Я закричала, набросилась на тебя, обвинила во всех грехах, швырнула в тебя шкатулкой и выгнала в ночь. И все это — потому что я испугалась. Испугалась правды. Испугалась... тебя.

Она снова вздохнула и, странное дело, не плакала. Ее лицо было спокойным, почти расслабленным, словно она наконец сбросила с плеч огромный, невыносимый груз, который тащила в одиночку слишком долго.

— Ты хотел как лучше, Адриан. Ты хотел, чтобы я вернулась. Чтобы Леди Баг снова была рядом с тобой на патруле, чтобы все стало как прежде — или даже лучше, чем прежде. Ты рискнул, ты сделал первый шаг, ты набрался смелости прийти и поговорить со мной. А я... я просто сбежала. Как последняя трусиха. Сбежала, громко хлопнув дверью и выставив тебя виноватым. А виновата во всем только я. Прости меня, Котенок. Прости меня, если сможешь.

Адриан слушал ее, затаив дыхание, и с каждым ее словом тяжесть, давившая на его грудь все эти шестнадцать дней, становилась все легче и легче, пока не растворилась окончательно. Когда Маринетт замолчала, опустив голову, словно ожидая приговора, он мягко взял ее за подбородок и заставил посмотреть ему в глаза. В его зеленых глазах больше не было ни боли, ни отчаяния — только теплый, золотистый свет, похожий на тот самый закат, что догорал над Парижем.

— Конечно, смогу тебя простить, — произнес он с мягкой улыбкой, и голос его прозвучал так нежно, что у Маринетт перехватило дыхание. — Ты еще спрашиваешь? Глупая моя Миледи... Ты — опора в нашей маленькой команде. Ты — та, кто всегда знает, что делать. Та, кто придумывает планы, кто спасает нас всех, кто ведет за собой. Как я буду сражаться против злодеев один? Без тебя я просто кот, который бестолково машет палкой и отпускает дурацкие шутки. Я никто без тебя, Маринетт.

Он перевел дыхание и вдруг улыбнулся — широко, искренне, той самой мальчишеской улыбкой, которую она так любила и под маской, и без нее.

— Знаешь, теперь, когда мы оба знаем правду... я с радостью и с полной уверенностью говорю: мы с тобой два великих дурака. Самых больших дурака во всем Париже. Потому что мы были рядом каждый день и не видели того, что прямо перед носом. Но знаешь что еще? Ты — та самая дама моего сердца. Всегда была ею. И Леди Баг, и Маринетт — это всегда была ты. Одна ты.

Он вдруг посерьезнел, взял ее ладонь в свои руки и посмотрел на нее с какой-то новой, взрослой решимостью.

— Давай заключим договор. Прямо здесь и сейчас. Договор не на бумаге, а на крови — на крови наших глупых, разбитых, но все еще бьющихся сердец. Если твое сердце когда-нибудь снова разобьется — неважно, из-за меня или из-за целого мира, — я исцелю его. Своими руками, своими словами, своим присутствием. Может, даже своим Катаклизмом, если потребуется — я заставлю его не разрушать, а исцелять, потому что ради тебя я способен на все. Если тебе плохо — я буду рядом. Если тебе страшно — я буду рядом. Если тебе одиноко — я буду рядом. Всегда рядом. До самого конца. Слышишь? Всег-да.

Маринетт слушала эту пылкую, немного сумбурную, но такую искреннюю речь, и на ее губах медленно расцветала улыбка — первая настоящая, живая улыбка за все эти шестнадцать дней. А потом она засмеялась — легко, звонко, запрокинув голову, и смех этот разнесся по парку, вспугивая голубей с фонтана.

— Ты даже без костюма дурацкий Кот в мешке! — выдавила она сквозь смех, вытирая выступившие в уголках глаз слезинки — на этот раз от радости.

Адриан усмехнулся в ответ, взял ее руку и нежно, почти благоговейно поцеловал кончики ее пальцев.

— А ты даже без костюма — дама моего сердца... И это уже навсегда...