Путь к миру (джен)

* * *

Тьма вокруг не была простым отсутствием света — она казалась осязаемым, тяжелым саваном, сотканным из могильной сырости и забвения. Она безжалостно давила на грудь, затекая в легкие подобно ледяной болотной воде, в которой Наруто тонул уже целую вечность.

Судорожный, хриплый вздох разорвал глухую тишину. Парень рванулся вверх, отчаянно пытаясь вынырнуть из удушающего омута небытия. Налитые свинцом веки дрогнули и с титаническим трудом приоткрылись. На безумно короткое мгновение серая пелена рассеялась, обнажив равнодушную реальность: низкий, сочащийся влагой свод безликого грота и острые, хищные изломы камня над головой. Мир сузился до границ этого холодного склепа. Но удержать ускользающее сознание, зацепиться взглядом за каменную опору не удалось. Глаза закрылись сами собой. Израненный разум вновь покатился по крутому склону, безвозвратно срываясь в спасительную, но пугающую бездну беспамятства.

Там, в кромешной глуши подсознания, на выжженном пепелище разрушенных каналов чакры, бушевал первобытный хаос. Долина Завершения осталась где-то позади, в физическом мире, но здесь, в глубине его истерзанной души, роковая битва продолжалась. Каждое воспоминание о ней, словно осколок чужого клинка, разрывало его суть на кровоточащие ошметки.

Правая рука, в которой еще мгновение назад бушевал и вращался яростный вихрь Расенгана, чудом уцелела, но теперь казалась чужой — безжизненной, налитой тяжелым, остывающим свинцом. Пальцы едва заметно подрагивали в остаточных судорогах: они всё еще помнили сокрушительную, разрезающую плоть мощь Чидори. Каждая мышца, каждый узел чакроканалов горели пронзительной, острой болью, словно вместо крови по венам пустили толченое стекло.

Разум, окончательно ускользая во тьму, услужливо подбросил ему это последнее воспоминание, заново оживляя роковую вспышку в мельчайших, пугающих подробностях.

Наруто стоял на вершине расколотой статуи Хаширамы, задыхаясь от удушливой ярости и леденящего отчаяния. Небо над Долиной Завершения с грохотом раскалывалось от багровых грозовых разрядов, а воздух плавился, превращаясь в плотное, удушающее марево. Огненный, ядовитый покров Девятихвостого нещадно обжигал собственную плоть парня, пульсируя и бурля в такт дикому, первобытному инстинкту разрушения. Острые, удлинившиеся когти со скрежетом вонзались намертво в неподатливый камень, а за спиной безжалостно хлестали тяжелые хвосты, сотканные из чистой, концентрированной ненависти. Каждая секунда в этом чудовищном обличии была непрекращающейся пыткой, но Наруто не замечал боли — вся его вселенная сузилась до одной-единственной точки.

А прямо напротив, на уступе растрескавшейся статуи Мадары, высился Саске. Он казался чужим и пугающим, полностью растворившимся в порочной, иссиня-черной скверне второго уровня проклятой печати. Из его спины с треском вырывались уродливые перепончатые крылья, похожие на лапы доисторического монстра, а мертвенно-бледное лицо рассекала серая отметина в форме четырехконечной звезды. В его глазах — налитых багровой кровью Шарингана — больше не осталось места для их общего прошлого. Там застыла лишь холодная, безжалостная решимость убить.

— Саске-е-е! — этот отчаянный, надрывный крик, больше похожий на яростный звериный рык, окончательно сорвал и опалил связки. Он диким эхом разнесся над ревущей бездной водопада, на мгновение перекрывая даже оглушительный грохот падающей воды и раскаты бушующей грозы.

Толчок был такой сокрушительной силы, что вековой камень под ногами взорвался мириадами острых осколков. Наруто швырнул свое израненное тело вперед — наперерез самой судьбе, готовый любой ценой пробить глухую стену отчуждения. В это мгновение время словно замедлило свой ход, превращаясь в тягучую, липкую смолу. Он летел над ревущей бездной, пока багровая, кипящая чакра Лиса послушно стекалась к его правой ладони, скручиваясь и сжимаясь в безумную, пульсирующую сферу. Расенган горел неестественным, зловещим фиолетово-алым светом. Он бешено вибрировал и расширялся, готовый разорвать само пространство. Наруто удерживал эту мощь из последних, предсмертных сил ради одного-единственного выпада. Этого удара должно было хватить не для того, чтобы уничтожить, а чтобы сломать, отрезвить и сокрушить поглотившую друга тьму.

Навстречу ему, прорезая грозовые тучи и оставляя за собой шлейф изломанных угольно-черных молний, несся Учиха. Звук тысячи щебечущих птиц, прежде бывший визитной карточкой Чидори, теперь превратился в оглушительный, предсмертный клекот раненого хищника. Осталась лишь секунда до фатального столкновения. В этом застывшем мгновении Наруто отчетливо видел безумный, гипнотический блеск трех кровавых томоэ в Шарингане друга. Он кожей, каждым оголенным нервом чувствовал, как чужая, леденящая чакра, насквозь пропитанная ядом проклятой печати, уже тянется к его сердцу, готовая оборвать его стук.

Вспышка. Мир с грохотом раскололся надвое. Алый вихрь Расенгана столкнулся с черной молнией, жадно пожирая и выжигая воздух между ними. Ударная волна оказалась такой сокрушительной, словно в раскрытую ладонь Наруто на полном лету врезался падающий метеорит. Ткань рукава мгновенно обратилась в пепел. Багровая чакра Лиса яростно вгрызалась в его собственную плоть, живым, кровоточащим щитом принимая на себя убийственный напор вражеской техники. Кости внутри предплечья трещали, сухожилия натянулись до предела, готовые с детонацией лопнуть в любой миг. Но он исступленно, сквозь хрип и кровавую пену, продолжал вдавливать свой Расенган в эту стену из чистой, звенящей ненависти, наотрез отказываясь отступать.

…И этот страшный, выжигающий кости импульс до сих пор, прошивая плотные слои беспамятства, фантомной болью отзывался в его руке здесь и сейчас — в леденящем полузабытьи пещеры. Ослепительная картина безумного прошлого рассыпалась жгучими искрами, безжалостно вернув его в суровую, темную реальность.

Наруто резко раскрыл глаза. Из пересохшего горла вырвался задушенный, сиплый крик, который мгновенно растворился в глухих каменных сводах. Поддавшись слепому животному инстинкту, он рванул левую руку к правому предплечью, отчаянно пытаясь унять судорожную дрожь в израненных мышцах. Но вместо обожженной, обнаженной кожи пальцы наткнулись на плотную, шершавую текстуру.

Тяжело и прерывисто дыша в леденящем полумраке, он замер. Пальцы левой руки медленно, неверяще скользнули вниз — от плеча к локтю, а затем к самому запястью. Повсюду был лишь один и тот же сухой, тугой слой ткани. Бинты. Кто-то тщательно и бережно перевязал его тело.

Превозмогая свинцовую тяжесть, Наруто приподнял голову. Глаза постепенно привыкали к могильному сумраку грота. Сквозь тусклое, едва пробивающееся серое марево он осмотрел себя. Белые полосы медицинской ткани плотно и профессионально опутывали торс, целиком покрывали обе руки и уходили под разодранные на коленях штаны. Неизвестный спаситель методично и бережно перевязал каждую рану, обработал глубокие ожоги от чакры и зафиксировал сломанные кости.

Внутри воцарилась звенящая, пугающая пустота. В ушах до сих пор стоял оглушительный скрежет сошедшихся техник, а перед глазами безумным калейдоскопом кружились два лица: заплаканная Сакура, которой он клятвенно обещал вернуть друга, и отрешенный взгляд Саске под проливным дождем. Наруто хотелось выть от удушающей, парализующей никчемности. Он отдал всего себя, стер пальцы в кровь на изнурительных тренировках, но этого всё равно оказалось мало против чужой тьмы. Горький вопрос застрял в горле: почему спасти того, кто дороже жизни, можно только через сломанные кости и пролитую кровь?

— Саске… — попытался позвать он, вкладывая в это имя последние осколки разбитого сердца.

Но искусанные в кровь губы лишь беззвучно шевельнулись, выпустив в ледяную темноту слабое, сизое облачко пара. Силы иссякли окончательно. Тьма, неотступно караулившая у изголовья, мягко, но властно толкнула его обратно на каменное ложе. Наруто снова рухнул в бездонное забытье, унося с собой эту невыносимую, тихую и бесконечную грусть.

На смену локальной судороге в руке пришла вторая, сокрушительная волна боли, лавиной накрывшая изможденное тело. Это больше не было фантомным ожогом от вражеского Чидори — теперь одновременно ожили абсолютно все повреждения, полученные в Долине Завершения.

Каждая мышца, каждая микроскопическая клетка его плоти вспыхнули живым, неистовым огнем. Поврежденные чакроканалы, выжженные дотла ядовитой силой Девятихвостого, запеклись и обуглились изнутри. Наруто казалось, что его заживо варят в кипящем масле, одновременно дробя кости тяжелыми жерновами. Кожа под бинтами нестерпимо зудела и горела. Мышцы спины и торса свело такой дикой, неестественной судорогой, что его тело невольно выгнулось дугой на ледяных камнях пещеры.

Из горла парня вырвался хриплый, прерывистый возглас, который мгновенно перешел в беззвучный, удушающий спазм. Воздуха в легких критически не хватало, а каменные своды вокруг завертелись перед глазами безумным, черным вихрем.

Эта запредельная, чистая физическая мука оказалась сильнее хваленой стойкости будущего Хокаге. Измученный разум, не способный больше выносить этот ад, задействовал последний защитный механизм. Стены грота окончательно поплыли, серый свет померк, и невыносимая боль силой вытолкнула Наруто обратно в спасительное небытие, погрузив его душу в глухую, безмолвную пустоту.

* * *

Зал заседаний Совета Конохи — это скрытое в самом сердце резиденции Хокаге святилище власти, монументальный склеп, в безмолвии которого веками ковалась и рушилась судьба Страны Огня. Его суровая архитектура дышит мрачной эстетикой эпохи Первого Хокаге. Здесь, в каждом изломе породы, холодная, расчетливая практичность подземного бункера сплавилась воедино со священным, почти осязаемым величием военной цитадели.

Помещение имеет безупречную круглую форму — безжалостное напоминание о тех временах, когда основатели деревни садились вместе, как равные, скрепляя кровью былое, ныне треснувшее единство кланов. Стены сложены из колоссальных глыб гладко обтесанного серого гранита. Этот древний камень, казалось, обладал собственной зловещей волей: он заживо хоронил в себе любые звуки, впитывая отзвуки яростных споров и тайных приговоров так, что ни единый вздох не мог проникнуть наружу, гарантируя абсолютную, гробовую секретность.

Высоко за спиной резного кресла Хокаге, словно недремлющее око, в стену намертво вмурован исполинский, незыблемый символ Деревни Скрытой Листвы. Глубоко высеченная в граните спираль Водоворота, объятая яростными, застывшими в камне языками пламени, отбрасывала длинную, изломанную тень на заседающих — вечное напоминание о долге, который каждый шиноби обязан оплатить собственной жизнью.

В зале безраздельно царил давящий, осязаемый полумрак. Единственный поток блеклого дневного света пробивался сверху — из узкого купольного люка в потолке, где в неподвижном воздухе лениво кружились пылинки. Ему вторил тусклый, неровный отсвет массивной кованой люстры. Столетнее железо держало на себе десятки тяжелых, оплывающих воском свечей. Их беспокойное, багровое пламя выхватывало из вечной тьмы лишь самый центр комнаты, заставляя углы тонуть в густых, зловещих тенях, где, казалось, затаились призраки прошлого.

В самом эпицентре этой глуши, словно алтарь для жертвоприношений, возвышался монументальный круглый стол. Вырезанный из цельного ствола исполинского векового дуба, помнящего еще основание Конохи, он казался незыблемым. Его темная деревянная поверхность была отполирована до зеркального блеска миллионами прикосновений, но сквозь этот глянец упрямо проступали рваные шрамы — глубокие следы от экстренно развернутых свитков, яростных ударов кулаков и боевых кунаев.

Сейчас эта многострадальная древесина была полностью погребена под огромной топографической картой. Тончайшая бумага, исчерченная венами рек и хребтов Страны Огня, зловеще топорщилась у самых границ Страны Звука. Масштабные чертежи, прижатые к столу гранеными кунаями вместо грузил, безмолвно кричали о катастрофе: где-то там, среди этих нарисованных лесов и бездонных ущелий, бесследно растворилось главное оружие деревни.

Вокруг исполинского дубового стола, на самой границе дрожащего света и густой тени, застыли те, на чьих плечах покоилась вся военная мощь Скрытого Листа — главы Великих Кланов Конохи. В этот роковой час никто из них не пытался сохранить привычную маску отрешенного созерцания. Экстренный созыв сорвал притворство, заставив каждого обнажить истинные мысли перед лицом надвигающейся катастрофы.

Шикаку Нара, глава своего клана и главный стратег Конохи, сидел чуть откинувшись назад, но в этой позе не было ни капли прежней расслабленности. Его фирменный высокий хвост казался слегка растрепанным, а цепкий взгляд из-под полуприкрытых век намертво прикипел к карте. Он лениво, но ритмично постукивал пальцами по столу, лихорадочно просчитывая в уме сотни маршрутов. Обычно скучающее лицо мужчины сейчас словно окаменело: величайший тактик деревни понимал, что привычная логика здесь бессильна.

Иноичи Яманака, глава аналитического центра деревни, сидел по правую руку от Шикаку, безупречно прямо. Его длинные светлые волосы, собранные в аккуратный хвост, резко контрастировали с побледневшим от колоссального напряжения лицом. Прижав указательный и средний пальцы к виску, он находился в глубоком ментальном трансе, координируя связь с сенсорным барьером Конохи. Каждая мышца на его шее натянулась как струна, а по лбу катился крупный пот — Иноичи ежесекундно фильтровал тонны мысленного шума в тщетных поисках угасшего следа джинчурики.

Чоуза Акимичи, массивный и широкоплечий глава своего клана, сидел напротив, едва умещаясь на стуле. Тяжелые боевые доспехи с фамильным иероглифом на нагрудной пластине тускло поблескивали в полумраке, а густые рыжие волосы дикой гривой падали на плечи. На суровом лице залегли глубокие тени. Он хмуро скрестил мощные руки на груди, окутанный осязаемой, давящей волной подавленной чакры. Чоуза привык доверять гению своего друга Шикаку, но сейчас его кулаки были сжаты с такой силой, что кожаные перчатки жалобно трещали — он ждал лишь одного слова Хокаге, чтобы поднять свой клан и обрушить всю его исполинскую мощь на врага.

Хиаши Хьюга, глава самого влиятельного клана Скрытого Листа, занимал место напротив. Его аристократическая осанка в безупречном белом кимоно казалась неестественно идеальной. Хиаши сидел неподвижно, монументально, положив ладони на колени. Абсолютно белые, лишенные зрачков глаза Бьякугана сканировали присутствующих с леденящим душу спокойствием. Кожа у висков едва заметно подрагивала — верный признак того, что он балансировал на грани активации додзюцу. Главная ветвь Хьюга уже подняла по тревоге элитных ищеек, и патриарх ждал лишь формального приказа, чтобы выпустить их на охоту за пределы стен.

Чуть поодаль, на стыке зон влияния, замерли и другие ключевые фигуры Совета:

Шиби Абураме. Глава клана Абураме, как всегда, оставался самой зловещей и безмолвной фигурой в зале. Его лицо было полностью скрыто высоким воротником темно-серой куртки и глубоким капюшоном, а глаза прятались за круглыми непроницаемыми очками. О его присутствии напоминал лишь едва слышный, гипнотизирующий гул: из-под его рукавов то и дело выкатывались крошечные черные точки кикайчу. Жуки-разведчики уже наводнили радиальные дороги вокруг Конохи, сопрягая свои ульи с разумом аналитиков Яманака.

Цуме Инузука. Предводительница клана звероловов сидела на самом краю стола, диковато подавшись вперед и уперевшись ладонями в дубовую столешницу. На ее щеках горели алые клыки боевых отметин, а растрепанные темные волосы придавали ей вид готовой к прыжку хищницы. Рядом, преданно положив массивную голову на лапы, глухо рычал ее огромный пес Куромару. Цуме едва сдерживала ярость, открыто скалясь в сторону старейшин. Ее звериное чутье подсказывало, что время стремительно уходит, и сидение в четырех стенах казалось ей личным оскорблением.

На стыке дрожащего света и абсолютной тени, ближе всего к гранитному барельефу со спиралью Листа, восседала Коллегия советников. Старейшины, чья власть уходила корнями в эпоху основания Конохи, пережили три мировые войны шиноби. Их сердца давно превратились в холодный гранит, а любые решения измерялись не жизнями конкретных людей, а сухим геополитическим балансом сил.

Данзо Шимура. Бессменный лидер «Корня АНБУ» и самый зловещий член Совета глубоко погрузился в тень. Правая сторона его лица и вся рука были плотно замотаны пожелтевшими бинтами, скрывающими темные тайны его тела. Данзо сидел неестественно прямо, замерев подобно высохшей мумии и опершись обеими руками на массивную трость из черного дерева. Его единственный открытый глаз — тусклый и безжалостный — смотрел на карту с леденящим торжеством. В исчезновении Наруто он видел не трагедию, а фатальную ошибку Цунаде — идеальный повод прибрать к рукам джинчурики и объявить в деревне военное положение.

Кохару Утатанэ. Пожилая советница, помнившая еще первых правителей Конохи, сидела напротив Данзо. Ее седые волосы были уложены в строгий пучок, скрепленный длинными шпильками, а на переносице покоились круглые очки в тонкой оправе. Лицо Кохару, испещренное глубокими морщинами, выражало осязаемую тревогу; ее сухие старческие пальцы непрерывно перебирали стопки экстренных свитков. В отличие от Данзо, она искренне боялась за безопасность Конохи, понимая, что без Девятихвостого деревня мгновенно превратится в легкую добычу для воинственных соседей.

Хомару Митокадо. Второй гражданский советник и ровесник Кохару сидел рядом с ней, мрачно подперев подбородок сцепленными в замок пальцами. Его лицо с аккуратной седой бородкой и вечно нахмуренными бровями казалось маской глубокой скорби. Перед ним стояла нетронутая пиала с остывшим чаем. Хомару то и дело поправлял очки и тяжело вздыхал, переводя взгляд с Цунаде на Данзо. Он выступал живым щитом между ними, пытаясь удержать Совет от раскола. Однако даже его дипломатический опыт пасовал перед фактом: Коноха потеряла главное оружие сдерживания, и винить в этом, кроме собственной недальновидности, было некого.

Эти трое старцев олицетворяли собой старую доктрину шиноби — безжалостную, расчетливую и беспощадную. Их зловещее присутствие за столом давило на молодых глав кланов тяжелее, чем любая вражеская чакра. Само их молчание превращало зал заседаний в мрачное судилище над идеалами нового поколения, готовое растоптать неокрепшую Волю Огня ради сухого выживания деревни.

Глухое, гнетущее безмолвие зала заседаний разорвал сухой, зловещий звук. Данзо Шимура медленно приподнял свою массивную трость и с глухим, тяжелым стуком опустил ее на каменные плиты пола. Этот резкий удар черного дерева о гранит гробовым эхом отразился от стен, заставив глав кланов внутренне подобраться, словно перед лицом смертельной опасности.

Лидер «Корня» плавно подался вперед, выходя из глубокой тени, которая, казалось, неохотно отпускала его иссохшую фигуру. Его единственный открытый глаз — тусклый, мертвый, лишенный малейшего намека на человеческое сострадание — намертво застыл на побледневшем лице Цунаде. В этот миг воздух в зале стал осязаемо холоднее, а пламя свечей на люстре испуганно дрогнуло, отбрасывая на стены уродливые, пляшущие тени.

— Пятая, — его змеиный, скрипучий голос прозвучал обманчиво негромко, но в удушливой тишине каменного склепа он хлестнул наотмашь, подобно ледяному кнуту. — Весь этот фарс с затянувшимися отчетами и бесполезными картами не приближает нас к сути. Довольно увиливаний. Ответь Совету прямо: где сейчас находится джинчурики Девятихвостого?

Данзо сделал выверенную, удушающую паузу, давая своим словам тяжелым могильным камнем осесть в умах присутствующих. Кохару нервно замерла, так и не решившись развернуть очередной свиток, а Хомару хмуро опустил взгляд на покрывшийся тонкой пленкой остывающий чай. Леденящее торжество лидера «Корня» заполнило комнату, превращая минутное замешательство в осязаемый триумф старой доктрины.

— Мальчишка — не просто сирота или твой любимчик, — продолжил старейшина, и в его вкрадчивом голосе проступили леденящие, стальные ноты. — Он — живое оружие Конохи. Сильнейший сдерживающий фактор для остальных великих наций. И сейчас это оружие, искалеченное и беззащитное, находится за пределами деревни. Его уволок враг? Или он сам дезертировал, поддавшись слабости? Отвечай, Цунаде. Где Кьюби?

Вопрос Данзо, прозвучавший со змеиной монотонностью, послужил детонатором. Слово «оружие» ударило Цунаде наотмашь, пробуждая в её груди глухой, первобытный гнев. В этот миг перед её глазами стоял не абстрактный сосуд для Кьюби, а израненный, истекающий кровью мальчишка, который каждую секунду своей жизни отчаянно доказывал этой деревне, что у него есть живое человеческое сердце.

Внутреннее пламя Пятой Хокаге, сдерживаемое до этого момента хрупкими рамками дипломатии, вырвалось наружу. Тяжелая, золотая чакра Сенджу плотным, осязаемым покровом хлынула от её тела; от этого бешеного импульса пламя десятков свечей на люстре испуганно метнулось в стороны и мгновенно погасло, погружая зал в зловещие сумерки. Воздух в каменном мешке Совета стал настолько густым и раскаленным, что главам кланов сделалось трудно дышать.

Цунаде медленно, монументально поднялась со своего кресла. Её карие глаза, обычно полные усталой мудрости, сейчас горели неподдельным, карающим бешенством. Взгляд Хокаге, словно обнаженный клинок, насквозь пронзил бледное, равнодушное лицо Данзо.

— Оружие?.. — её голос начался с тихого, опасно вибрирующего шепота, от которого у сидевшего рядом Хомару по спине побежали ледяные мурашки. — Вы снова завели свою старую, прогнившую песню?

Она резко, с оглушительным грохотом обрушила ладонь на отполированную дубовую столешницу. Цельный ствол векового дерева, помнящий еще основание Конохи, жалобно застонал: от её пальцев во все стороны веером побежали глубокие, рваные трещины, раскалывая топографическую карту надвое. Тяжелые граненые кунаи, прижимавшие бумагу, со звоном подпрыгнули в воздух, а массивный стол содрогнулся до самого основания, словно от локального землетрясения.

— Наруто Узумаки — шиноби Скрытого Листа!

Цунаде перешла на яростный крик, который громом ударил по барабанным перепонкам присутствующих и сокрушительным эхом отразился от гранитных сводов.

— Он — живой человек! Мальчишка, который пролил за эту деревню больше крови, чем все ваши тайные крысы вместе взятые! Он в одиночку шагнул в этот ад, чтобы вернуть друга, пока вы трусливо отсиживались в своих подземных норах, вымеряя «баланс сил»!

Кохару попыталась вставить слово, испуганно приподняв сухую руку, но Цунаде резким, рубящим взмахом ладони заставила её замолчать:

— Молчать, Кохару! Я сыта по горло вашим вековым цинизмом!

Голос Пятой Хокаге вибрировал от сдерживаемой, разрушительной мощи Сенджу.

— Вы погубили Минато, вы превратили детство его сына в сущий кошмар, заперев ребенка в удушающем вакууме одиночества! А теперь, когда он истекает кровью где-то на чужбине, вас волнует лишь сохранность Хвостатого зверя?! Если вы еще хоть раз назовете его «инструментом» или «стратегическим фактором» в моем присутствии, я лично вышвырну вас из этого зала, несмотря на все ваши былые заслуги перед Первым Хокаге!

Она тяжело, прерывисто дышала, опираясь обеими руками на расколотый дубовый стол. Из-за колоссального, разрушительного выброса чакры её светлые волосы растрепались, дикими прядями обрамляя искаженное яростью лицо Сенджу. В зале повисла мертвая, звенящая тишина.

Главы кланов Хьюга и Нара хранили молчание, но в их суровых взглядах читалось глубокое, безоговорочное одобрение. Каждый из них безмолвно стоял на её стороне. Пятая Хокаге сейчас защищала не просто мальчишку — она закрывала собой саму душу нового поколения шиноби, вырывая её из удушающей, мертвой хватки призраков прошлого.

Внешне Цунаде казалась несокрушимой скалой, монументом праведного гнева, готовым в щепки разнести этот проклятый склеп вместе со всеми его призраками. Но за яростным, ослепляющим пламенем чакры скрывалась леденящая душу бездна. Там, внутри, её сердце исходило кровью, сжимаясь от невыносимой, удушающей паники, которую она не имела права показать ни одной живой душе в этой комнате.

«Только не снова. Пожалуйста, только не ты…» — этот мысленный, отчаянный крик набатом бился в её висках.

Потеря Наруто не была для неё просто утратой сильного бойца или джинчурики. Это был сокрушительный удар по самому уязвимому, едва затянувшемуся шраму. Цунаде физически чувствовала, как на её шее мертвой хваткой затягивается петля старого, безжалостного проклятия, которое когда-то уже забрало у неё всё, ради чего стоило жить.

Перед её мысленным взором, беспощадно вытесняя бледный лик Данзо, замелькали призраки прошлого. Она видела Наваки — своего младшего брата, чья солнечная улыбка и наивная мечта стать Хокаге были заживо погребены в грязи чужой войны. Перед глазами стоял Дан — мужчина, которого она любила больше жизни; она до сих пор помнила, как тщетно пыталась остановить хлещущую кровь дрожащими, залитыми багрянцем ладонями, пока его дыхание не прервалось навсегда. Их гибель когда-то сломала её, превратив в циничную бродяжку, топящую выжигающее горе в дешевом алкоголе и азартных играх.

А потом в эту серую, пустую жизнь упрямо ворвался невыносимый, громкий, вечно спотыкающийся мальчишка в оранжевой куртке.

Наруто. С его глупым упрямством, содранными в кровь костяшками пальцев и той самой безумной, заразительной верой в свою мечту. Он заставил её снова поверить людям, вернул в Коноху и буквально вынудил надеть плащ Хокаге. Наруто стал для неё живым воплощением Наваки и Дана — их продолжением, её вторым шансом. За его разухабистой, шумной улыбкой она видела то же самое чистое, уязвимое сердце, которое теперь была готова защищать от жестокости этого мира до своего последнего вздоха.

И теперь его не было. Мальчишка лежал где-то в сырой грязи Долины Завершения, искалеченный собственным другом, пока его чакра выгорала дотла. Мысль о том, что Наруто может быть мертв — что его тело прямо сейчас остывает в безликом овраге или корчится в муках в застенках Акацуки — отзывалась физической, режущей болью в груди Пятой. Ей казалось, что она снова стоит на коленях в луже багровой крови, а её ладони бессильно полыхают изумрудным медицинским светом, не способные удержать ускользающую жизнь.

Каждая секунда, проведенная в этом душном склепе за спорами со старыми стервятниками, казалась ей изощренной, садистской пыткой. Ей хотелось сорваться с места, наплевать на титул, на бремя лидерства, на весь этот проклятый Совет и лично перевернуть каждый камень от ворот Конохи до самого края земли. Ей хотелось выть от удушающего бессилия: будучи величайшим медиком в мире, способным вытащить человека с того света, она была вынуждена неподвижно сидеть в этом кресле, даже не зная, жив ли ребенок, ставший ей родным.

Цунаде ниже наклонила голову, чтобы густая тень от челки скрыла предательски повлажневшие глаза. Она сделала судорожный, рваный вздох, загоняя личную скорбь в самую глубь истерзанной души, запечатывая её под замком железной, несокрушимой воли. Она — Хокаге. Она не имеет права обнаружить слабость перед хищным взглядом Данзо. Но её кулаки, намертво упершиеся в расколотый дуб, продолжали мелко, неукротимо подрагивать.

Сенджу сделала глубокий, леденящий вдох, силой загоняя удушающую скорбь и призраков прошлого обратно в самые темные глубины своего разума. Паника и слезы были непозволительной роскошью. Сейчас, когда старые стервятники за столом были готовы разорвать Коноху на части, ей нужна была не слабость, а абсолютная, несокрушимая власть Пятой Хокаге.

Она медленно выпрямилась. Вся ее фигура словно увеличилась в размерах, а растрепанные светлые волосы плавно опустились на плечи. Яростная, хаотичная чакра Сенджу, до этого плавившая воздух, мгновенно сжалась, превратившись в плотный, ледяной и смертоносный контур. Цунаде заставила свои дрожащие пальцы замереть. Она сжала всю свою волю, всю боль и страх за Наруто в один единый, монолитный кулак.

Взгляд ее карих глаз, теперь абсолютно сухой и чистый, медленно обвел присутствующих — от торжествующего Данзо до замерших глав кланов. В этом взгляде больше не было сомнений.

— Слушайте меня внимательно, — её голос больше не походил на крик, но от его тяжелого, стального эха зловеще завибрировали гранитные своды зала. — Наруто Узумаки будет найден и доставлен в Коноху. Любыми средствами. Любыми силами. И любой ценой.

Она сделала короткий шаг вперед, монументально нависая над расколотой топографической картой.

— Мне плевать на дипломатическую неприкосновенность границ и гипотетические угрозы других наций. Если ради спасения Наруто поисковым отрядам придется перевернуть вверх дном всю страну — они это сделают. Если на их пути встанут прихвостни Акацуки или регулярные войска чужих скрытых деревень — они будут безжалостно уничтожены. Для этой миссии я объявляю высший, абсолютный приоритет. Все ресурсы Конохи, весь медицинский корпус и лучшие боевые единицы Великих Кланов отныне поступают в прямое распоряжение штаба поисков.

Цунаде резко повернула голову в сторону Данзо, и её глаза опасно, по-хищному сузились.

— И упаси вас Рикудо, старейшины, попытаться задействовать скрытые каналы «Корня» или плести интриги за моей спиной в этот роковой час. Любая попытка перехватить мальчишку, ликвидировать его или утаить от меня информацию будет расценена как прямая государственная измена. А карать за измену в условиях чрезвычайного положения я буду лично. На месте. Без суда и следствия.

Она на мгновение замолчала, и эта пауза придавила Совет к креслам сильнее, чем физический вес её чакры. Взгляд Хокаге, холодный и звенящий, словно лезвие гильотины, намертво пригвоздил Данзо к его трости.

— Вопросы есть?

В зале заседаний повисла мертвая, звенящая тишина. Даже Данзо на секунду замер, сильнее вдавив пальцы в набалдашник своей черной трости — он понял, что Пятая Хокаге сейчас действительно готова развязать внутреннюю войну ради одного оранжевого шиноби.

Данзо слегка приподнял подбородок, и его единственный открытый глаз сверкнул зловещим торжеством из-под серых теней:

— Твой ультиматум запоздал, Пятая, — холодно произнес он, бросив короткий взгляд на разорванную карту. — Мобилизовать силы, нарушать границы других стран, рисковать элитой Конохи… Ради чего? Ради трупа?

Старейшина выдержал расчетливую паузу, позволяя трупному яду своих слов глубоко въесться в мысли каждого присутствующего, а затем безжалостно добавил:

— Наша разведка давно предупреждала о возросшей активности Акацуки. Ты действительно думаешь, будто эти наемники упустили бы столь щедрый подарок судьбы? Раненый, беззащитный джинчурики, брошенный на растерзание стихии в Долине Завершения — для них это не более чем легкая добыча. Прошло слишком много драгоценного времени. К настоящему моменту Акацуки, скорее всего, уже завершили ритуал и извлекли Девятихвостого. А ты, Пятая, лучше многих знаешь, какая судьба ждет носителя после изъятия биджу. Узумаки Наруто мертв. Его хладное тело гниет в каком-нибудь безымянном овраге, превратившись в пустую, бесполезную оболочку. Твои поиски — это лишь упрямая, слепая сентиментальность. Сейчас нам нужно думать не о спасении мертвеца, а о том, как Коноха будет защищаться от организации, в чьих руках оказался сильнейший хвостатый зверь этого мира.

После этих слов по погруженному во тьму залу Совета пронесся тяжелый, панический вздох. Кохару в ужасе прикрыла рот иссохшей ладонью, а Хомару резко выпрямился; по его лицу пробежала тень осознания — если Данзо прав, весь мир шиноби уже стоит на пороге необратимой катастрофы. Иноичи Яманака на долю секунды потерял концентрацию, едва не сорвав ментальный транс, а Чоуза Акимичи со скрежетом сжал кулаки, наотрез отказываясь верить в это страшное пророчество.

Но договорить старейшинам не дали.

Метровые гранитные стены зала внезапно, беззвучно пробила чужая, невероятно плотная и леденящая чакра. Она хлынула в помещение удушливой волной, заставив рой кикайчу Шиби Абураме в панике отступить и хлынуть обратно в рукава хозяина, а огромного пса Цуме — испуганно, со скулежом прижаться к полу. Воздух в комнате в одно мгновение стал настолько сырым и густым, что свечи, едва теплящиеся после вспышки гнева Цунаде, окончательно погасли.

И в этой абсолютной, гробовой темноте, прямо у запертых, запечатанных дверей, где еще мгновение назад никого не могло быть, послышался тяжелый, звенящий в тишине шаг деревянных сандалий-гэта.

— Ну надо же, Данзо. Стоило мне отлучиться на разведку, как ты уже хоронишь моего ученика и вовсю делишь шкуру недобитого Лиса. — Этот глубокий, рокочущий голос, насквозь пропитанный ядовитой иронией и сокрушительной, опасной силой, мгновенно заставил всех присутствующих обернуться к дверям.

Из зловещего полумрака к расколотому дубовому столу медленно, монументально вышел Джирайя. Знаменитый на весь мир Жабий Мудрец и легендарный Саннин выглядел непривычно мрачным и предельно собранным. Его длинные, жесткие белые волосы дикой, колючей гривой падали на плечи, на лбу тускло поблескивал массивный протектор с иероглифом «Масло», а за спиной покоился исполинский призывной свиток. На его изрезанном морщинами лице не осталось и следа былой беспечности или эксцентричности. Сейчас перед Советом предстал истинный ветеран мировой войны — шиноби, чей грозный силуэт дышал суровой решимостью человека, прошедшего сквозь кровавое пекло сотен смертельных сражений.

Цунаде резко вскинула голову, и в её карих глазах впервые за этот бесконечный, изнурительный день промелькнул слабый, трепетный огонек надежды. Удушающая паника, еще секунду назад сжимавшая её горло ледяными тисками, на миг отступила.

— Джирайя… — выдохнула Пятая, буквально впиваясь неверящим взглядом в старого соратника, словно пытаясь отыскать в его суровом лице ответ на свой главный, самый страшный вопрос.

Легендарный Саннин демонстративно проигнорировал шокированные вздохи старейшин. Он уверенно подошел к столу, остановившись прямо напротив Данзо. Опустив массивные, покрытые боевыми шрамами ладони на расколотое дерево, Джирайя посмотрел на лидера «Корня» сверху вниз. Его глаза сузились, и в их глубине закипела опасная, грозная чакра, заставившая воздух вокруг стола осязаемо забрировать.

— Твои шпионы зря едят свой хлеб, если Акацуки мерещатся им под каждым кустом, — отрезал Джирайя. Его голос громовым раскатом прошелся по залу, напрочь выметая из него остатки паники. — Наруто жив. Я отчетливо чувствую его призывной контракт с жабами горы Мьёбоку, и эта мистическая связь крепка как никогда. Акацуки даже не касались печати биджу. Мальчишка ранен, смертельно истощен, но его сердце бьется. И я найду своего ученика гораздо раньше, чем твои медлительные ищейки успеют хотя бы составить первый рапорт.

Данзо сильнее, до белизны в костяшках, сжал массивный набалдашник своей трости, а его единственный открытый глаз опасно, по-змеиному сверкнул. Резкое, бесцеремонное появление Джирайи путало ему все карты, выбивая из рук главный козырь и руша безупречно выстроенный сценарий политического переворота. Старик понял, что единоличная власть, которая казалась такой близкой, вновь ускользает сквозь пальцы.

Джирайя резко выпрямился, и тяжелый призывной свиток за его спиной с глухим, костяным стуком задел рукоять куная, удерживавшего разорванную карту. Весь зал Совета замер, ловя каждое слово Легендарного Саннина; даже старейшины невольно подались вперед, прекрасно зная, что невидимая информационная сеть Жабого Мудреца оплетает самые темные уголки мира шиноби.

— У меня есть один источник, — веско произнес мудрец, и его рокочущий голос зазвучал с абсолютной, звенящей уверенностью шиноби, который никогда не бросает слов на ветер. — Этот человек знает все теневые маршруты, заброшенные убежища о существовании которых Коноха даже не догадывается. Если Наруто укрыли в глухом гроту или запечатанном бункере, мой информатор укажет точные координаты гораздо раньше, чем твои ищейки доползут до границ Страны Огня.

Он резко развернулся на каблуках деревянных гэта, направляясь к выходу из погруженного во тьму зала. Его широкое хаори взметнулось, словно крылья исполинской хищной птицы, на мгновение разрезая душный воздух резиденции.

— Я выдвигаюсь немедленно, — бросил он через плечо, даже не удостаивая замерший Совет прощальным взглядом. — Времени на пустую болтовню и ваши подковерные политические игры у меня нет. Каждая минута, пока Наруто истекает кровью в леденящей темноте, приближает моего ученика к могиле.

— Постой, Джирайя!

Цунаде сделала стремительный шаг вперед, протягивая ладонь вслед уходящему соратнику. В её голосе больше не осталось прежнего отчаяния — теперь там звенела лишь жесткая, монолитная готовность действовать.

— Кто этот источник? Кого из теневых информаторов ты собираешься вскрыть?

Джирайя замер у самого порога, на долю секунды обернувшись через плечо. В густом полумраке зала его суровый профиль казался высеченным из того же векового гранита, что и стены бункера. Он не назвал имени вслух, но его тяжелый, красноречивый взгляд дал Пятой Хокаге четко понять: ради спасения мальчишки Жабий Мудрец готов заживо перевернуть весь криминальный мир и подпольные синдикаты пяти великих наций. Если потребуется — он вырвет эту информацию из глотки любого нукэнина.

— Жди моего сигнала, Цунаде, — глухо, как раскат уходящего грома, отрезал Саннин. — И пока что не спеши действовать без моих сведений. Не рискуй людьми вслепую.

Массивные дубовые двери зала заседаний со скрежетом и грохотом захлопнулись за его спиной. Исполинский замок защелкнулся, оставив Совет Конохи в оглушительном, парализующем и потрясенном молчании.

* * *

Тяжёлые, словно отлитые из чугуна веки поддавались с мучительным трудом, неохотно выпуская сознание из глухой пучины небытия. Наруто заставил себя приоткрыть один глаз, но окружающий мир встретил его гнетущим маревом, где чуждые, ломаные очертания плыли и растворялись, точно призраки в густом тумане.

Всё тело полыхало в изнуряющем, лихорадочном жару — казалось, внутри заживо выгорает сама его жизненная искра. Каждая мышца исходила тупой, изматывающей болью, будто после сокрушительного удара. Обжигающе горячая кожа зудела под плотными коконами медицинских бинтов, которые уже насквозь пропитались липким, леденящим потом. Попытка сделать вдох обернулась глухим спазмом: из груди вырвался лишь хриплый, раздирающий горло кашель, который эхом отскочил от невидимых стен и отозвался в висках пульсирующими вспышками боли.

Превозмогая давящую немощь, он попытался перевернуться. Оперся на непослушную, крупно дрожащую руку, но онемевшие пальцы бессильно соскользнули по влажной, мертвенно-холодной поверхности камня. Мысли путались и безвозвратно ускользали в темноту. Самое страшное — он не чувствовал привычного биения внутренней силы. Казалось, будто всю систему циркуляции чакры, от мельчайших каналов до глубоких узлов-тенкецу, забило плотным, удушливым пеплом, лишая сил даже на простейший проблеск осознания.

Вокруг царил глухой, почти осязаемый полумрак, который тяжёлым, могильным саваном давил на грудь, скрадывая границы реальности. В сыром, неподвижном воздухе стоял резкий, въедливый аромат наспех растёртых горьких лечебных трав — этот медицинский выверенный запах настойчиво боролся с затхлым, гнилостным дыханием подземной глубины. Наруто судорожно зажмурился, сбрасывая остатки наваждения, а когда снова открыл глаз, мутная пелена наконец неохотно отступила. Очертания пространства обрели пугающую, холодную чёткость: прямо над головой нависали угрюмые, истерзанные временем каменные своды, испещрённые глубокими, похожими на шрамы трещинами.

Это была пещера — мрачное, наглухо скрытое от солнечного света горное убежище, затерянное в самом сердце безмолвных скал. Где-то в непроглядной, вязкой темноте, уходящей далеко вглубь каменного чрева, с тихим, монотонным стуком разбивались о гранитный пол ледяные капли подземной влаги. Этот редкий, размеренный звук сиротливым эхом разносился по каменному мешку, лишь сильнее подчёркивая мёртвую, гробовую тишину заточения. Осознание обожгло изнутри хуже лихорадки: он не в Конохе. Отрезанный от дома, скованный острой, парализующей болью во всем теле, Наруто остался здесь один на один со своей абсолютной, удушающей беспомощностью перед лицом неизвестности.

Вязкую тишину пещеры внезапно прорезал едва слышный, шуршащий звук, заставивший волоски на затылке встать дыбом. Превозмогая новую вспышку боли, Наруто заставил себя сфокусировать блуждающий взгляд на дальнем, утопающем в непроглядной тени углу.

В густом, маслянистом полумраке оранжевая спираль маски казалась единственным инородным пятном, едва уловимо отражавшим редкие отсветы света. Незнакомец безмолвно держал её в руках, но его собственное лицо оставалось абсолютно неразличимым — плотная, чернильная тьма окутывала его голову, словно глухой капюшон самой смерти. Наруто всматривался в этот силуэт до рези в глазах, отчаянно пытаясь сквозь пелену лихорадочного бреда разглядеть черты того, кто скрывался во тьме, но натыкался лишь на пустой, зловещий контур.

Человек сидел монументально неподвижно, не издавая ни единого вздоха, и эта леденящая тишина давила на сознание сильнее, чем многотонные каменные своды над головой. Он просто держал маску, словно погружённый в глубокое, мрачное созерцание артефакта, пока Наруто оставался распластанным на камнях, тщетно борясь с предательской слабостью собственного тела.

Наруто попытался разомкнуть сухие, потрескавшиеся губы, чтобы вытолкнуть из груди хотя бы одно членораздельное слово. Он отчаянно хотел окликнуть незнакомца, сорваться на крик и потребовать ответов, но внезапный, жестокий спазм намертво сковал горло, удушливой хваткой перекрыв кислород.

Вместо грозного клича шиноби из его груди вырвался лишь жалкий, едва различимый хрип, который мгновенно, без следа потонул в глухом, равнодушном шуме падающих капель воды. Наруто судорожно, беспомощно глотнул сырой пещерный воздух, чувствуя, как лёгкие обжигает изнутри невидимым пламенем, а по подбородку катится крупная, леденящая капля пота.

Силуэт на валуне резко подобрался, словно потревоженный хищник. Одним молниеносным, безупречно отточенным движением шиноби нацепил оранжевую спиральную маску обратно на лицо, вновь прячась за её гротескным фасадом. Густая тень пещеры неохотно выпустила его из своих объятий, когда он бесшумно, словно призрак, шагнул вперёд, мгновенно сокращая расстояние между ними.

Он подошёл вплотную и тяжело склонился над распластанным Наруто, окончательно заслонив собой остатки скудного, умирающего света. Сквозь единственную зловещую прорезь маски на скованного узами слабости Узумаки уставился пронзительный, оценивающий взгляд, от которого веяло могильным холодом. Мужчина замер, визуально сканируя парня: от пропитанных ледяным потом медицинских бинтов на груди до бессильно дрожащих пальцев рук, силясь безошибочно определить, насколько близко израненный джинчурики подобрался к своей критической черте.

— Уже проснулся… — едва слышно, словно обращаясь к самому себе, прошелестел безликий, пугающе ровный голос из-под маски. Звук этот, абсолютно лишённый живых человеческих эмоций, мёртвым, свинцовым грузом упал на холодный каменный пол пещеры, эхом растворяясь в темноте.

Человек в оранжевой спирали медленно, с пугающей, гипнотической плавностью потянулся к закреплённому на поясе подсумку. Плотная ткань глухо зашуршала в мёртвой тишине, и вскоре в его бледных пальцах показалась старая, поцарапанная металлическая фляга. Наруто, скованный лихорадочным бредом и парализованный слабостью, заворожённо следил за каждым мимолётным движением незнакомца, будучи не в силах даже отползти назад, чтобы защитить себя.

Незнакомец беззвучно опустился на одно колено рядом с каменным ложем. Его массивная, зловещая тень полностью поглотила блондина, окончательно погружая его во мрак. Холодное, покрытое конденсатом горлышко фляги с глухим стуком ткнулось в сухие, потрескавшиеся до крови губы Наруто. Спасительный запах чистой, ледяной воды мгновенно ударил в нос, обещая избавление от сжигающего изнутри лихорадочного огня, но само присутствие этого врага превращало столь желанную влагу в потенциально смертельную ловушку.

Однако первобытная жажда, безжалостно выжигавшая горло, оказалась сильнее любого страха и доводов разума. Поддавшись инстинкту выживания, Наруто судорожно подался вперёд, ловя израненными губами спасительный холодный металл фляги.

Ледяная влага хлынула в пересохшее горло острым, спасительным потоком. Он заглатывал её дико, с животной жадностью, захлёбываясь и совершенно не обращая внимания на холодные струйки, которые пачкали подбородок, смешивались с лихорадочным потом и тёмными каплями впитывались в и без того грязные медицинские бинты. Каждый судорожный глоток отзывался резкой, режущей болью в воспалённых тканях, но Наруто был не в силах остановиться — он пил так, словно отчаянно пытался залить бушующий внутри него разрушительный пожар.

Масочник монументально неподвижно держал флягу в руке, не позволяя обессиленному парню перехватить её, но и не отнимая спасительный источник влаги. Сквозь единственную тёмную прорезь маски он бесстрастно, с леденящим душу спокойствием наблюдал за этой отчаянной борьбой джинчурики за остатки жизни, пока эхо жадных, прерывистых глотков глухо разносилось под сводами мрачной пещеры.

Ледяная влага наконец потушила полыхавший в груди огонь, и вместе с желанной прохладой в измученное тело мнимым облегчением вернулась долгожданная ясность. Мутная, зыбкая пелена перед глазами медленно рассеялась, возвращая зрению чёткость. Плотный туман в мыслях отступил, обнажая суровую, пугающую реальность и порождая в сознании целую лавину экстренных, тревожных вопросов.

Очнувшийся разум Наруто лихорадочно заработал, судорожно цепляясь за крупицы реальности и выстраивая логические цепочки. Кто этот таинственный человек в маске? Почему он, вместо того чтобы хладнокровно добить беззащитного врага, бережно перевязал его раны и напоил водой? Где сейчас остальные шиноби Конохи, и сколько дней он уже провёл в полном неведении внутри этого сырого, богом забытого каменного склепа?

Стиснув зубы до скрежета, блондин предпринял отчаянную попытку сесть и в упор, без тени прежнего страха уставился прямо в зловещую оранжевую спираль маски. Живительные силы возвращались в измученное тело по капле, и вместе с ними крепло непоколебимое упрямство шиноби: пусть он в ловушке, но сдаваться без боя Узумаки не собирался никогда.

Превозмогая сопротивление непослушных связок, Наруто наконец вытолкнул наружу хриплые, но твёрдые слова:

— Кто… ты?

Вопрос повис в тяжёлом, сыром воздухе пещеры, словно натянутая до предела тетива. Блондин не сводил напряжённого, лихорадочного взгляда с единственной прорези в маске, отчаянно пытаясь уловить хотя бы мимолётное движение, дрожь или смену настроения своего таинственного спасителя.

Человек в маске остался монументально неподвижен, напоминая высеченное из камня изваяние. Он медленно, пугающе плавно опустил флягу, удерживая паузу так долго, что повисшая тишина стала почти осязаемой, давящей на барабанные перепонки. Наконец, из-за оранжевой спирали раздался ответ. Голос звучал низко, глубоко и с таким леденящим, абсолютным спокойствием, что волоски на коже Наруто мгновенно встали дыбом от первобытного предчувствия опасности.

— Моё имя — Учиха Мадара, — раскатистым эхом разнёсся по каменным сводам пещеры этот утробный, мертвенный бас, от которого сам воздух вокруг, казалось, мгновенно заледенел, превращаясь в густой, удушливый концентрат чистой угрозы.

Это имя ударило по барабанным перепонкам Наруто мощнее, чем оглушительный взрыв скрытой печати. Величайший, осязаемый кошмар всей истории шиноби, легендарный и безжалостный призрак из пожелтевших страниц учебников Академии, которого весь мир считал давным-давно обращённым в прах, теперь монументально возвышался прямо перед ним в удушливом полумраке этого сырого, затерянного подземелья.

Острая, изматывающая боль в израненном теле Наруто в один миг сменилась мертвенным, парализующим оцепенением. Разум отчаянно, до хрипа бунтовал и отказывался верить в услышанное, но властная, монументально давящая аура, исходившая от человека в маске, заставляла подчиниться каждому его слову. Абсолютная легенда прошлого, осязаемый кошмар эпохи Воюющих провинций стоял на расстоянии вытянутой руки, и Наруто, скованный удушающей немощью, был полностью в его безжалостной власти.

Блондин застыл, скованный первобытным, леденящим ужасом, который скользким гадом пополз по позвоночнику. Мысли в голове, только-только начавшие проясняться после глотка воды, окончательно спутались в тугой, неразрывной узел. Скупые воспоминания об уроках в Академии, пугающие исторические хроники о сокрушительной битве в Долине Завершения и величайшем отступнике Конохи — всё это кровавым вихрем пронеслось перед его мысленным взором.

Но первородный шок быстро уступил место жгучему, абсолютно нелогичному непониманию. Если перед ним Тот Самый Мадара, то почему его не сковали подавляющими чакру цепями, не извлекли Девятихвостого прямо здесь и не оставили остывающий труп на холодном полу подземелья? Зачем этому пробудившемуся монстру понадобилось кропотливо обрабатывать его раны, поить спасительной влагой и терпеливо, часами караулить его пробуждение?

Блондин тяжело, прерывисто дышал, сквозь зубы вбивая воздух в лёгкие и неотрывно всматриваясь в безмолвный лик оранжевой спирали. Одинокий глаз незнакомца в черной прорези оставался безжалостно, пугающе спокойным. Истинный ответ на этот немой вопрос пугал Наруто едва ли не сильнее, чем само имя легендарного предводителя Учиха. Становилось очевидно: лже-Мадара вёл свою, гораздо более изощрённую, сложную и смертоносную игру, где джинчурики была отведена особая роль.

— Я ничего не понимаю… — Наруто бессильно опустил голову, пряча взгляд от пугающей, гипнотизирующей оранжевой маски.

Казалось, под неподъёмным грузом противоречивых вопросов его измученный разум окончательно зашёл в глухой тупик. Но стоило этой мысли мимолётно промелькнуть, как в затылок словно с размаху вонзили раскалённую докрасна иглу. Изнутри черепной коробки рванула дикая, сокрушительная вспышка ментальной боли. Она была настолько неописуемо сильной, что перед единственным открытым глазом всё мгновенно полыхнуло кроваво-багровым цветом, стирая очертания пещеры.

Наруто судорожно, вслепую схватился руками за голову, намертво впиваясь онемевшими пальцами в растрёпанные светлые волосы. Горло сдавил беззвучный, удушливый крик агонии. Измождённое тело пробила крупная, неудержимая дрожь, а свежие бинты на груди вновь натянулись до треска от судорожного, рваного вдоха. Лихорадочный бред, ненадолго отступивший после глотка ледяной воды, вернулся с новой, утроенной силой, безжалостно выжигая последние крупицы обретённой ясности. В ушах поднялся оглушительный, нарастающий гул, сквозь который едва угадывался глухой, полный первобытной ярости утробный ропот запертого глубоко в подсознании Девятихвостого Лиса.

Человек, назвавшийся Мадарой, остался стоять на месте, напоминая бездушное каменное изваяние. Он лишь слегка, с холодным любопытством наклонил голову набок, бесстрастно наблюдая сверху вниз за тем, как сильнейший джинчурики корчится у его ног от невыносимого приступа.

— Твоё состояние ещё нестабильно, наш разговор немного подождет, — глухо отозвался Мадара. Его холодный, размеренно-тяжёлый бас прозвучал над головой Наруто подобно монументальному приговору, абсолютно не терпящему возражений.

Угрюмые каменные своды пещеры круто качнулись перед глазами блондина, теряя устойчивость. Дикая, пульсирующая боль в затылке нарастала с каждым ударом сердца, безжалостно стирая чёткие контуры оранжевой спирали и превращая зловещий силуэт врага в размытое, колышущееся чёрное пятно. Наруто физически чувствовал, как пальцы, до этого судорожно впивавшиеся в светлые волосы, стремительно слабеют, немеют и бессильно соскальзывают вниз. Разум, не выдержав сокрушительной перегрузки от бушующей внутри ментальной боли, начал стремительно проваливаться в глухую, спасительную тьму.

Последнее, что запечатлелось в его угасающем сознании перед тем, как окончательно оборваться, — это единственный, бесстрастный глаз Учихи, зловеще мерцающий в полумраке алым цветом проснувшегося Шарингана, и глухой, монотонный стук ледяных капель, разбивающихся о гранит. Наруто безвольно рухнул обратно на сырое ложе, беспамятно погружаясь в глубокий, тяжёлый и удушливый сон.

Продолжение следует...