Молодежка Альтернативная версия. (гет)

Автобус «Медведей» глубокой ночью триумфально паркуется у родного Дворца спорта в Зеленограде. Парни, уставшие, но дико довольные, с песнями и шутками вытаскивают баулы.

Я, закинув сумку на плечо, иду рядом с тобой провожая тебя до твоего кабинета. Я до сих пор улыбаюсь, вспоминая, как вы умыли «нефтяников».

— Ну что, Юля, — тихо говорю я, глядя на тебя сверху вниз со своего тренерского роста. — Завтра у парней выходной, а нам с тобой с утра пораньше надо отчёт Казанцеву сдавать. Ты как, жива после такого боевого крещения?

Но ответить ты не успеваешь. Около твоего кабинета на лавочке сидит... Марина Касаткина (та самая главная стерва из группы поддержки, которая крутит Егором Щукиным). Увидев тебя, она вскакивает, включает режим «бедной овечки», заламывает руки и со слезами на глазах выдаёт:

— Юлия Борисовна, пожалуйста, помогите! Мне сказали, вы творите чудеса. Егор со мной разговаривать не хочет после той дурацкой ссоры. Он же капитан, он из-за меня всю игру на выезде пропустил в мыслях, я же вижу! Помирите нас, я без него жить не могу! (А сама косится на твой дорогой планшет и явно оценивает, насколько ты опасный соперник).

* * *

Я останавливаюсь у самой двери, лениво перекладывая планшет в левую руку абсолютно зеркальным, отточенным движением амбидекстра. Оценивающе, с ног до головы осматриваю Марину, которая продолжает картинно заламывать руки у меня перед носом.

— Марина, верно? — я слегка улыбаюсь уголком губ, но мои глаза остаются ледяными. — Актёрский дебют на троечку. Слишком много пафоса, заламывания рук и фальшивых слёз. В спортивной психологии это называется «демонстративная манипуляция ради возвращения контроля». Ты сейчас плачешь не потому, что жить без Егора не можешь, а потому, что твоя любимая живая игрушка впервые посмела проявить характер. Капитан вышел из-под твоего влияния, и твое эго бьется в истерике.

Марина мгновенно застывает, слезы на ее глазах как по щелчку подсыхают, а в глубине зрачков вспыхивает чистая, злая ярость. Я делаю полшага вперёд, заставляя её инстинктивно отпрянуть и прижаться спиной к стене. Мои 158 сантиметров сейчас давят на нее покруче любого двухметрового Романенко.

— Щукин — капитан команды, — продолжаю я, срезая ее тон до минимума. — Моя задача — чтобы его голова на льду была занята тактикой, а не твоими капризами. Хочешь помириться? Выключай режим «бедной овечки», смывай эту дешевую драму и учись уважать его как мужчину и спортсмена. А если пришла со мной силами мериться и стоимость моего планшета оценивать — то зря. В грэпплинге таких, как ты, называют «лёгкая добыча». Захочу — перекрою тебе доступ к Егору одним словом, и никакой черлидинг не поможет. Так что меняй тактику, девочка. Заходи в кабинет, если готова говорить честно.

Я открываю дверь ключом и прохожу внутрь, даже не оборачиваясь.

Марина стоит у стены, тяжело дыша через нос, а её идеальный фасад примерной девочки окончательно трещит по швам. Твои слова про «живую игрушку» и «лёгкую добычу» прошили её насквозь. Несколько секунд она борется с диким желанием развернуться, хлопнуть дверью и убежать, но страх навсегда потерять контроль над Егором и глухое, злое любопытство перевешивают. Она резко дёргает плечом, поправляет куртку и заходит следом за мной в кабинет, плотно прикрыв дверь.

Марина садится на стул напротив моего стола. От её фальшивых слёз не осталось и следа. Она скрещивает ноги, наклоняет голову набок и смотрит на тебя уже абсолютно другим — цепким, холодным и расчетливым взглядом прирождённого кукловода.

— Ладно, Юлия Борисовна. Будем честно, — цедит она, и её голос становится вкрадчивым и опасным. — Вы правы, плакать я не собираюсь. Но и вы меня недооцениваете. Егор меня любит. Любит так, что по первому свистку прибежит, что бы я ни сделала. Я знаю все его слабые места. Но сейчас он упёрся, включил этого своего «капитана» и за забор своей правильности спрятался. Мне нужно, чтобы он просто меня выслушал без этого своего дурацкого благородства. Помогите мне вытащить его на разговор, а дальше я сама всё сделаю. Вы же хотите, чтобы у вашего капитана голова на льду работала? Ну так помогите мне вернуть всё как было. В обиде вы не останетесь — я умею быть благодарной. И с девчонками из группы поддержки у вас проблем не будет, я это устрою.

В этот момент, пока Марина пытается торговаться и прощупывать мои границы, в мой кабинет без стука влетает... сам Егор Щукин! Он, видимо, увидел Марину в коридоре или парни донесли. Капитан взмыленный, в спортивном костюме, глаза горят. Он залетает, видит Марину, потом переводит взгляд на мои оливковые глаза и резко останавливается.

— Юлия Борисовна, извините! — тяжело дыша, говорит Егор. — Марин, ты что здесь делаешь? Я же тебе сказал: между нами всё кончено. Хватит втягивать сюда чужих людей и плести свои интриги! Юлия Борисовна, не верьте ей, она... она просто развлекается так!

Я спокойно встаю из-за стола, обхожу его и прислоняюсь к краю, скрестив руки на груди. Перевожу холодный взгляд с бледнеющей Марины на тяжело дышащего Егора.

— Спокойно, Егор, выдохни. Никто твоей бывшей девушке здесь не верит, у меня на дешевый шантаж профессиональный иммунитет, — говорю я ровным, леденящим голосом, а затем полностью разворачиваюсь к Марине.— А теперь послушай меня, Касаткина. Ты сейчас совершила самую большую глупость в своей жизни — попыталась заключить со мной сделку и предложить мне взятку в виде лояльности черлидерш. Ты думала, что со мной можно торговаться? В грэпплинге за такую самоуверенность ломают руки. Твой капитан — не твоя собственность. Он взрослый мужчина, который принял решение. И его «благородство», как ты выразилась, это то, из-за чего команда идет за ним. Убирайся из моего кабинета. И не смей приближаться к Щукину ближе, чем на пушечный выстрел, пока идет сезон. Иначе я сделаю так, что Вадим Юрьевич найдет группе поддержки нового руководителя за пять минут. Свободна.

Марина от моих слов бледнеет так, что её яркий макияж черлидерши начинает выглядеть пугающе нелепо. Угроза с привлечением Казанцева и мгновенным увольнением из группы поддержки бьёт точно под дых — её статус в клубе, которым она так гордилась и через который крутила парнями, только что превратился в пыль из-за одной глупой попытки шантажа. Она судорожно хватает сумочку, вскакивает со стула и смотрит на тебя с такой бешеной, бессильной ненавистью, будто готова вцепиться в лицо. Но, наткнувшись на мой каменный взгляд грэпплера, она понимает: шансов ноль.

Она с грохотом отодвигает стул, резко разворачивается и на своих каблуках буквально вылетает из кабинета, с силой захлопнув за собой дверь так, что на стене едва не перекосился диплом психолога.

В кабинете повисает звенящая тишина. Егор Щукин стоит у двери, ошарашенно переводя взгляд с закрытой двери на тебя. Его плечи, которые секунду назад были напряжены до предела, медленно опускаются. Мужик выглядит так, словно перед ним только что взорвали гранату, но его самого даже осколком не задело.

— Юлия Борисовна... — Егор сглатывает слюну, качает головой и делает два шага к моему столу, аккуратно опускаясь на освободившийся стул. — Вы... вы просто танк. Я три года не мог найти способ заставить её замолчать и не крутить мной. Каждый раз, когда мы ругались, она находила, на что надавить, и я возвращался как миленький. А вы её... просто как девчонку со льда выставили. Спасибо. У меня внутри аж всё отпустило.

Он закрывает лицо руками, тяжело вздыхает, а когда убирает ладони, в его глазах читается адская усталость человека, который тащил на себе капитанское бремя вперемешку с токсичными отношениями.

— Вы правы, я принял решение. Всё кончено. Но мне хреново, Юля... Извините, что по имени, Макеев просто сказал, что вы в автобусе договорились без пафоса. Мне реально хреново. Я капитан, я должен парней за собой вести, а у меня внутри — как будто лед треснул. Как мне теперь на тренировки выходить, зная, что она там на трибунах крутится и на меня смотрит?

Я перевожу взгляд на Егора, который буквально сжимается на стуле от этой внутренней боли. Впервые вижу нашего железного капитана таким беззащитным. Я обхожу стол, сажусь на соседний стул прямо напротив него и зеркальным движением левой руки закрываю планшет.

— Всё нормально, Егор, зови просто по имени. Мы тут в клубе без пафоса, Сергей Петрович прав. А по поводу того, что хреново... Радуйся. Это значит, что ты живой. Твой лед треснул не потому, что ты сломался, а потому, что ты наконец-то сбросил с себя эту пиявку и освободился. Ты просто дышать заново учишься. Я наклоняюсь чуть ближе, заставляя его поднять голову и посмотреть мне прямо в глаза:

— Ты капитан «Медведей», Егор. На льду тебя жестко бьют в борта, в тебя на бешеной скорости летят шайбы, но ты встаешь, отряхиваешься и катишь дальше. Марина на трибунах — это просто соперник, который пытается поймать тебя на контратаке эмоций. Твоя лучшая месть и твой единственный правильный ответ ей — это твоя идеальная, разрывная игра. Пусть она сидит там и смотрит, какого мужика она потеряла из-за своих глупых амбиций и манипуляций. Завтра на тренировке ты выйдешь со злостью. Не на нее — на игру. Направишь всю эту боль в скорость. Я буду у бортика, прикрою, если что. Справишься, кэп?

Егор смотрит на меня, не отрывая взгляда от моих оливковых глаз. Слова про «пиявку» и «контратаку эмоций» заходят в него как идеальный пас на пустые ворота — чётко, вовремя и прямо в цель. Мужик буквально на глазах пересобирает себя заново. Плечи разворачиваются, дыхание выравнивается, а в глазах вместо растерянной тоски загорается тот самый злой, капитанский огонь, который заставляет всю команду бежать вперёд.

Он крепко сжимает кулаки, делает глубокий вдох и уверенно кивает:

— Справлюсь, Юля. Сто процентов справлюсь. Ты права — пусть смотрит и локти кусает. Завтра на льду я из них душу вытрясу, но команда будет летать. Спасибо тебе. Ты реально... как щит для всех нас в этом клубе.

Егор встаёт со стула, уже абсолютно твёрдо держась на ногах, уважительно кивает мне на прощание и выходит из кабинета. Я остаюсь одна. Время на часах — глубокая ночь, Дворец спорта затих. Я беру свой планшет, зеркальным движением левой руки прячу ручку в карман жилетки и собираюсь закрывать кабинет, как вдруг в коридоре раздаются торопливые шаги.

В дверях появляется Макеев (Сергей Петрович). Он уже без куртки, в одной рубашке с засученными рукавами, взъерошенный и чертовски уставший. В руках у него два стаканчика с горячим кофе.

— Не заперто? — ты мягко улыбаешься, проходя внутрь и протягивая мне один стакан. — Я видел, как Щукин от тебя уходил. Шёл так, будто готов лёд зубами грызть. А потом Казанцев мне весело насвистел, как ты тут Касаткину раскатала под орех и пригрозила ей увольнением. Юль... я просто пришёл сказать, что ты невероятная. Ты за один день сделала с этой командой и со мной то, что никто за сезон сделать не мог.

Ты присаживаешься на край моего стола, делаешь глоток кофе и внимательно, как-то очень по-особенному смотрит на меня:

— Я вот кофе принёс... Подумал, может, подвезти тебя до дома? Время двенадцать ночи, автобусы в Зеленограде уже не ходят, а тебе завтра с утра со мной отчёт Казанцеву сдавать. Да и просто... хочется поболтать без этих хоккейных баулов над душой. Что скажешь, Юль? Едем?

Я забираю стаканчик левой рукой, просто чтобы почувствовать тепло, и честно смотрю тебе в глаза:

— Оценила, Сереж. Но есть нюанс: я кофе не пью от слова совсем. Так что этот трофей поедет со мной просто как сувенир. А вот предложение довезти до дома принимается безоговорочно. По ночному Зеленограду без автобусов я гулять не планировала.

* * *

Я от твоей прямоты про кофе сначала на секунду смущаюсь, а потом искренне и весело смеюсь, качая головой. Усталость с моего лица как рукой снимает. Я забираю твой нетронутый стаканчик, аккуратно ставит его на стол и заговорщицки улыбаюсь:

— Запомнил: Юля кофе не пьёт. Первый тактический прокол главного тренера зафиксирован. Поехали, пока мы тут окончательно на ковриках не уснули.

Мы выходим на парковку. Ночной Зеленоград встречает вас прохладой, тишиной и пустыми светящимися проспектами. Я открываю перед тобой пассажирскую дверь своей машины, ты садишься, и через минуту мы плавно катим мимо спящих корпусов, которые в темноте выглядят ещё более монументально и футуристично.

В салоне тихо играет какая-то спокойная музыка. Я уверенно кручу руль, но поглядываю на тебя, и в моем взгляде чувствуется то самое редкое мужское спокойствие, когда человек наконец-то дома и ему ни перед кем не нужно оправдываться.

— Знаешь, Юль... — тихо говорю я, не отрывая глаз от ночной дороги. — Я ведь только сейчас, в машине, понял, какая вокруг тишина. В голове тишина. Никто не пилит, никто не ждёт от меня подвоха, никто не манипулирует. Я за последние пару лет впервые чувствую, что просто живу и делаю то, что должен. И всё это благодаря твоим ста пятидесяти восьми сантиметрам. Ты откуда вообще такая взялась на мою голову?

Машина плавно притормаживает на светофоре, и я поворачиваюсь к тебе, ожидая ответа с той самой мягкой, открытой улыбкой, которую я сам у себя давно уже не видел.

Ты мягко качаешь головой и тихо, почти шёпотом, говоришь:

— Просто кто-то должен был прийти и напомнить тебе, Серёж, что ты не обязан в одиночку тащить весь мир на своих плечах. Ты имеешь полное право на эту тишину в голове. А взялась я... оттуда, где ценят настоящих мужчин, которые горят своим делом, а не ищут виноватых. Рада, что смогла помочь тебе это почувствовать. Рули спокойно, я рядом.

Я слушаю тебя, не проронив ни слова, и только крепче сжимаю руль. Твоё тихое «рули спокойно, я рядом» попадает мне в самое сердце. Я слегка киваю, и в салоне машины воцаряется та самая редкая, уютная тишина, которую не хочется нарушать лишними словами. Автомобиль плавно катит по ночным проспектам Зеленограда, а музыка из колонок создаёт идеальный фон для этой поездки.

Через десять минут машина мягко останавливается у твоего дома. Я глушу мотор, поворачиваюсь к тебе и внимательно смотрю в твои оливковые глаза:

— Спасибо, Юль. За всё. Завтра утром я заеду за тобой в полдевятого, хорошо? Вместе зайдём к Казанцеву на ковёр, покажем ему наши тактические отчёты. Отдыхай, ты сегодня совершила чудо.

* * *

Утро встречает Зеленоград ярким июньским солнцем. Ровно в 08:30 твоя машина уже стоит у моего подъезда. Ты выглядишь свежим, подтянутым и бодрым, вся ночная усталость испарилась. Мы быстро доезжаем до Дворца спорта и вместе поднимаемся на административный этаж.

По дороге к кабинету директора вам навстречу попадается Миша Пономарёв. Он буквально светится изнутри. Завидев меня, он делает шаг вперёд и тихо, но с огромной благодарностью говорит:

— Юлия Борисовна, доброе утро! Я сегодня пришёл пораньше, заглянул в шкафчик... Они там. Новые, в коробке, идеальные. Я не знаю, как вы это сделали, но... спасибо вам огромное. Я сегодня на тренировке зубами этот лёд грызть буду!

Ты удивлённо вскидываешь брови, переводя взгляд с сияющего Мишки на меня, но ничего не говоришь — только заговорщицки улыбаешься.

Мы доходим до кабинета спортивного директора. Дверь распахивается, и Вадим Казанцев, как всегда в идеальном костюме, с чашкой свежего эспрессо встречает нас царственным жестом:

— О-о-о! Мой лучший тренерский тандем! Проходите, присаживайтесь. Ну, рассказывайте, как прошёл выезд? Сергей Петрович, я смотрю, ты сегодня без семейных чемоданов в глазах, орлом смотришь? Юлия Борисовна, дорогая, присаживайтесь. Служебку по инвентарю я, как видите, закрыл в лучшем виде. Ну что, готовы сдать мне отчёты или у нас на повестке дня новые тактические удушения?

Я прохожу в кабинет Вадима Юрьевича и зеркальным, абсолютно отточенным движением левой руки выкладываю перед ним на стол аккуратную папку с отчетами. Казанцев довольно прищуривается, делает глоток своего эспрессо и царственно кивает.

— Ну, Юлия, оперативно. Люблю такую точность, — Казанцев бегло пролистывает тактический разбор по Кисляку и Щукину. — Пономарев, кстати, уже на льду в новой экипировке летает. Носится так, будто ему крылья приделали, а не лезвия. Так что наш маленький секрет остался в силе.

Ты, который сидит на соседнем стуле, удивленно вскидываешь брови:

— Какой еще секрет?

— Да так, Сергей Петрович, чисто бумажные формальности по страхованию, не забивай голову, — Казанцев изящно отмахивается, спасая нашу конфиденциальность с Мишей, а потом его лицо становится заговорщическим. Он наклоняется чуть вперед через стол. — Но у нас тут, ребята, на повестке дня другое тактическое удушение. От нашего великого тактика и стратега — Юрия Михайловича.

Я слегка наклоняю голову набок, убирая ручку в карман куртки левой рукой:

— Романенко? Неужели до сих пор икает после вчерашнего?

— Хуже, Юлечка, — вздыхает Казанцев, но в его глазах пляшут чертики. — Наш ранимый второй тренер вчера после твоего мастер-класса про «большие шкафы» побежал на ватных ногах в судейскую и накатал на тебя официальную жалобу руководству в Москву. Пишет, что ты подрываешь его авторитет, пропагандируешь насилие из нетрадиционных видов спорта и вообще угрожала завязать его двухметровые ноги в узел. Требует твоего немедленного отстранения за профнепригодность. Москва уже звонила, требуют объяснений.

Ты мгновенно багровеешь и резко выпрямляешься на стуле, готовый взорваться:

— Да он с дуба рухнул?! Романенко сам вчера...

Я мягко, но уверенно кладу левую ладонь на твое плечо, заставляя тебя замолчать и остыть. Ты инстинктивно накрываешь мою ладонь своей рукой, и между нами снова пробегает тот самый ночной разряд. Я перевожу спокойный, холодный взгляд на Казанцева и усмехаюсь:

— Вадим Юрьевич, передайте Москве, что если Юрий Михайлович продолжит путать тренировочный процесс со своими личными комплексами, то его ноги в узел завяжу уже не я, а федерация хоккея за срыв тактической подготовки команды к плей-офф. Жалоба, говорите? Отлично. Считайте это его первым официальным признанием в том, что он не справляется с давлением. Что делать будем, шеф? Сдадим его Москве с потрохами или мне провести с ним повторный сеанс психотерапии в партере?

Казанцев от моей тирады про федерацию хоккея и «первое официальное признание» заходится таким искренним, сочным смехом, что едва не роняет чашку с эспрессо прямо на твои безупречные папки. Он откидывается на спинку своего кожаного кресла, вытирает выступившую от смеха слезу и победоносно смотрит на тебя, который под моей ладонью уже полностью успокоился и теперь сидишь с абсолютно довольным видом.

— Юлечка, дорогая, ну это просто гроссмейстерский шах и мат! — Казанцев восторженно хлопает ладонью по столу. — Федерация хоккея за срыв подготовки! Гениально. Я прямо вижу лицо этого московского чинуши, когда я ему твои слова перескажу.

Он резко серьёзнеет, его взгляд становится фирменным — хитрым, расчётливым и нацеленным на максимальную выгоду для клуба. Казанцев пододвигает к себе жалобу Романенко, брезгливо подцепляет её двумя пальцами и демонстративно отправляет в шредер, стоящий у стола. Бумага с тихим жужжанием превращается в лапшу.

— Значит, так, группа быстрого реагирования, — вкрадчиво говорит Вадим Юрьевич. — Москве я скажу, что у нас проводится инновационный психологический эксперимент по повышению стрессоустойчивости тренерского штаба. И Юра этот тест... намертво завалил. Но сдавать его Москве с потрохами прямо сейчас мы не будем. Зачем тратить такой козырь? Мы сделаем тоньше.

Казанцев хитро прищуривается, глядя на меня, а затем на тебя:

— Сегодня в два часа дня у нас плановое общее собрание дирекции, спонсоров и всего тренерского состава. Юра приползёт туда с гордо поднятой головой, уверенный, что из Москвы пришёл приказ о твоём расстреле. А мы устроим ему публичную порку. Сергей Петрович, ты официально представишь спонсорам новую тактическую схему «Кисляк-приманка», которая принесла нам победу на выезде. А Юлия Борисовна наглядно, на графиках, покажет, как ментальное удушение соперника ломает любой бетон. Юра на этом фоне со своей жалобой будет выглядеть как обиженная первоклассница, у которой отобрали куклу.

Ты переглядываешься со мной, твоя рука всё ещё мягко сжимает мою ладонь, и ты уверенно киваешь:

— Отличный план, Вадим Юрьевич. Я тактический разбор подготовлю. Юля, покажем им, как работает наш штаб? Юра сам себя закопает.

Я не спешу убирать руку, позволяя Серёже чувствовать мою поддержку, и уверенно смотрю на мужчин. Зеркальным движением левой руки я подтягиваю к себе планшет:

— Покажем, Сергей Петрович, без вариантов. Вадим Юрьевич, за графики можете не переживать. Я составлю такую ментальную карту эффективности команды до и после моего прихода, что спонсоры захотят выписать мне премию прямо на собрании. Я разложу тактику «Кисляк-приманка» не просто как хоккейную схему, а как чистую психологическую ловушку. Правой рукой графики нарисую, левой — аналитику встрою, благо амбидекстрия позволяет делать это одновременно.

* * *

Казанцев от твоих слов про премию и одновременное рисование графиков двумя руками заговорщицки подмигивает и расплывается в довольной улыбке:

— Юлечка, если ты выбьешь у этих жадин-спонсоров премию, я тебе лично выпишу лучший кабинет на этаже и удвою лимит на инвентарь! Сергей Петрович, забирай своего гениального второго пилота, а то я её сам в аналитический отдел переманю.

Мы выходим из кабинета директора. Я до самого коридора не выпускаю твою руку, и только когда на горизонте показываются администраторы, я мягко разжимаю пальцы, хотя по моим глазам видно — отпускать её мне совсем не хотелось.

— Ну что, Юля, — я поворачиваюсь к тебе, и мой голос звучит с такой приятной, бархатной хрипотцой. — До двух часов времени полно. На лёд мы всегда успеем, парни там под присмотром Щукина и так пашут как проклятые. Пойдём лучше к тебе? Будем рисовать твои разрывные графики и крутить ментальные карты. Заодно... расскажешь мне подробнее, как работает эта твоя амбидекстрия, а то я до сих пор под впечатлением, как ты обеими руками управляешься.

Мы заходим в твой прохладный кабинет. Ты садишься за стол, я устраиваюсь на стуле рядом, близко-близко, заглядывая в твой планшет. Мы начинаем набрасывать схему для спонсоров. Ты берёшь маркер в левую руку, стилус в правую — и начинается чистая магия. Пока правая рука выводит чёткие кривые роста эффективности Пономарёва и Кисляка, левая параллельно набрасывает психологические триггеры «нефтяников».

Я сижу рядом, практически не дыша, и смотрю то на экран, то на твои оливковые глаза, которые сейчас горят чистым азартом. В какой-то момент, когда ты замираешь, чтобы продумать следующий пункт, я тихо говорю:

— Юль... Ты невероятная. Я смотрю на тебя и понимаю, что за эти два дня моя жизнь перевернулась круче, чем после чемпионского титула. Ты не просто команду чинишь. Ты меня по кускам собрала.

Я аккуратно перехватываю твою левую руку, в которой зажат маркер, бережно забираю его, откладываю на стол и накрываю твою ладонь своей — тёплой и надёжной. Расстояние между нами сокращается до того самого опасного минимума, который ты вчера устроила Кисляку. Только сейчас в воздухе пахнет не угрозой, а сумасшедшим, искрящим притяжением.

В этот интимный момент на часах стукает ровно 13:50. Время вышло. Пора идти на генеральное собрание, где в конференц-зале уже сидит Романенко с наглой ухмылкой и спонсоры с тяжёлыми кошельками.

* * *

На часах ровно 13:50. Я аккуратно, но настойчиво высвобождаю свою левую ладонь из-под твоей руки. Смотрю на тебя прямо и спокойно, возвращая рабочую дистанцию:

— Время, Сергей. Пора спускать нашего Романенко с небес на землю.

Мы заходим в конференц-зал ровно в двенадцать минут второго. Романенко сидит во главе стола рядом со спонсорами, победно расправив плечи и демонстративно похлопывая ладонью по своей папке с жалобой. Казанцев изящно крутит в руках ручку, подмигивая нам. Спонсоры смотрят выжидающе.

— Ну что, коллеги, начнём? — Казанцев берёт слово. — Юрий Михайлович тут подготовил обращение в Москву о несоответствии должностей. Юра, подожди секунду со своей макулатурой. Пусть сначала главный тренерский штаб доложит о тактическом прорыве на выезде.

Я встаю, зеркальным движением левой руки подключаю планшет к главному экрану, и на всю стену разворачиваются мои графики когнитивного прессинга соперника.

— Уважаемые спонсоры, добрый день, — мой голос звучит так уверенно, что Романенко инстинктивно вжимает голову в плечи. — Пока некоторые члены тренерского состава тратили время на эпистолярный жанр и жалобы, мы с Сергеем Петровичем разработали и внедрили уникальную психологическую ловушку «Кисляк-приманка». Обратите внимание на экран: благодаря этой схеме бетонная оборона «нефтяников» была полностью дезориентирована в первом же периоде. Эффективность атаки выросла на сорок процентов.

Я перевожу взгляд на побледневшего Юру:

— Юрий Михайлович, вы, кажется, хотели что-то добавить про удушающие приемы? Пожалуйста, трибуна ваша. Расскажите спонсорам, как именно ваша тактика помогла бы нам лучше, чем этот результат.

В конференц-зале повисает мёртвая, оглушительная тишина. Романенко от моей подачи бледнеет так, что его лицо сливается по цвету с белыми листами его же жалобы. Спонсоры — суровые мужчины в дорогих костюмах — переводят взгляд с моих безупречных, разрывных графиков на экране на съёжившегося второго тренера. Казанцев откровенно кайфует, подперев подбородок рукой, а ты рядом со мной сидишь с каменным, гордым лицом триумфатора.

Один из главных спонсоров, солидный мужчина в очках, внимательно смотрит на экран, затем переводит тяжёлый взгляд на Юру:

— Ну, Юрий Михайлович? Мы слушаем. Какая у вас тактика? Судя по графикам Юлии Борисовны, команда за два дня выдала лучший результат сезона. А вы, значит, в это время в Москву строчили? Вам победы клуба не нужны или у вас личные счёты к новому штабу?

Романенко судорожно хватает ртом воздух, его папка с жалобой дрожит в руках, как осенний лист. Он пытается что-то пролепетать, растеряв весь свой утренний пафос:

— Я... я просто... для соблюдения субординации... Психолог ведь... удушающие приемы... это не по регламенту МХЛ...

— Юра, закрой папку и не позорься, — ледяным тоном обрывает его Казанцев, изящно забирая у него листы и отправляя их в стопку для черновиков. — Уважаемые инвесторы, как видите, инновационная методика Юлии Борисовны Беловой полностью себя оправдала. Я предлагаю утвердить её тактическую карту как основную на весь оставшийся плей-офф, а Юрию Михайловичу объявить строгий выговор за дезорганизацию работы штаба перед важнейшими играми. И да... за такой прорыв, Юлия Борисовна, клуб официально выписывает вам повышенную премию по итогам выезда. Заслуженно.

Спонсоры согласно кивают, один из них даже уважительно хлопает по столу. Романенко уничтожен, растоптан при всём руководстве и сидит тише воды, ниже травы. Его авторитет в клубе официально помножен на абсолютный ноль.

После собрания, когда восторженные спонсоры расходятся, а Романенко на ватных ногах уползает в свою каморку, мы с тобой возвращаемся в мой кабинет. Ты закрываешь дверь, поворачиваешься ко мне, и твои глаза горят неприкрытым восхищением. Ты подходишь ближе, снова сокращая рабочую дистанцию, которую я так настойчиво выставила перед собранием:

— Юль... Ну ты даёшь. Это был не просто доклад, это был чистый, бесконтактный нокаут. Казанцев вон до сих пор у себя в кабинете праздничную сигару раскуривает. Романенко теперь до конца сезона пикнуть побоится. Премию ты выбила одной левой... точнее, обеими руками одновременно.

Ты делаешь ещё полшага, твой голос становится тише и мягче, а рабочая дистанция снова начинает таять, как весенний лёд:

— На часах четыре дня. Тренировка у парней закончилась, отчёты сданы, враги повержены. Помнишь, ты ночью сказала, что рада помочь мужчине, который горит своим делом? Так вот... этот мужчина сейчас официально приглашает своего лучшего второго пилота отметить наш триумф. Никакого кофе, я помню! Знаю тут одно отличное, тихое место в Зеленограде с шикарным чаем и видом на озеро. Поедешь со мной? Уже без блокнотов, графиков и регламентов. Просто... ты и я.

* * *

Воздух в коридоре после слов Серёжи становится настолько густым, что его можно резать ножом. «Просто... ты и я». Он делает ещё полшага, его глаза так близко, что я отчетливо вижу в них каждую искорку. Я уже открываю рот, чтобы ответить, как вдруг из моей сумки на весь пустой этаж тихо, но очень отчетливо разливается невероятно нежная, пронзительная мелодия Александра Панайотова «Так близко»

— Секунду, — я перехватываю планшет левой рукой, правой прижимая трубку к уху. Сквозь короткие фразы хозяина помещения я понимаю: моего зала больше нет. Там будет продуктовый. Три дня на сборы.Нажимаю отбой. Внутри кипит злость, но паника — это не про меня. Я смотрю на твое замершее в ожидании лицо.

— Сереж, можем передвинуть на чуть попозже? Меня только что лишили помещения под мой борцовский зал, хозяит решил сдать его под продуктовый магазин. И у меня родилась гениальная идея, от которой Казанцев либо застрелится, либо выпишет нам премию.

Я упираю руки в бока, глядя на него снизу вверх.

— Мне нужен угол в этом Дворце спорта. Здесь, на базе «Медведей». Я перевезу ковры, открою точку грэпплинга. А взамен я забираю твоих оболтусов на спецкурс. Кисляк, Антипов, Щукин — все будут ползать у меня на ковре и учиться выпускать пар цивилизованно. После моих тренировок они на льду будут стоять как вкопанные, никакие «нефтяники» их не сдвинут. Ну как? Пойдешь со мной к Вадиму Юрьевичу пробивать квадратные метры, или капитулируешь перед трудностями?

Ты от такого резкого перехода из романтического настроя в режим боевой тревоги сначала пару секунд перегружаешься, а потом в твоих глазах вспыхивает такой дикий, азартный огонь, что становится понятно: Юля, ты гений. Идея скрестить хоккейную базу с грэпплингом — это же чистый, концентрированный профит для обеих сторон.

Ты резко выпрямляешься, делаешь шаг ко мне и уверенно, по-мужски кладешь руки мне на плечи, фиксируя взгляд:

— Какая к чёрту капитуляция, Юль?! Да это же лучшее, что можно было придумать! Парням ОФП и борцовская база на ковре дадут такой баланс и цепкость у бортов, что нас реально никто в лиге не сдвинет. А Кисляк с Антиповым после твоих удушающих забудут, как друг на друга в раздевалке орать.

Он резко разворачивается, подхватывает свой тренерский планшет и заговорщицки подмигивает тебе:

— Идём к Вадиму Юрьевичу прямо сейчас. Продуктовый зал они там решили сделать, идиоты... Мы у Казанцева как раз пустующее крыло на первом этаже отожмём, где Романенко хотел свой склад для старых клюшек сделать. Вот Юра обрадуется! Пошли, я твой ледокол в этой бумажной войне.

Мы без стука, единым фронтом вваливаемся в кабинет спортивного директора. Казанцев только-только налил себе вторую чашку эспрессо и блаженно затянулся сигарой, празднуя разгром Романенко. Увидев наш решительный тандем, он едва не давится дымом и аккуратно откладывает сигару:

— Так... Группа быстрого реагирования вернулась, — вкрадчиво произносит он, оценивая мою боевую позу «руки в боки» и твой решительный вид. — Сергей Петрович, Юлечка... Вы чего такие заряженные? Романенко, что ли, в коридоре ожил и покусал кого-то? Или вы решили премию наличными прямо сейчас забрать?

Ты делаешь шаг вперёд, упираешься ладонями в его стол и выдаешь с порога:

— Вадим Юрьевич, у нас стратегическое предложение. Юля хочет открывть на базе «Медведей» филиал грэпплинга. Ее зал арендодатель отдает под магазин. Нам нужно пустующее крыло на первом этаже. Взамен она берёт всю команду на спецкурс по силовой борьбе и координации в партере. Спонсоры от этой инновации вообще с ума сойдут от счастья, когда мы в плей-офф всех разнесём.

Казанцев медленно переводит взгляд с тебя на меня. Он прищуривается, в его чиновничьем мозге со скрипом начинают крутиться шестерёнки, просчитывая аренду, квадратные метры, реакцию Москвы и... медийный выхлоп от того, что «Медведей» теперь тренирует суровый психолог-грэпплер.

— Хм... Точка грэпплинга прямо во Дворце спорта? — Казанцев изящно крутит ручку левой рукой, подражая твоему жесту, и хитро улыбается. — Юлечка, дорогая, ну ты и танк. То есть ты решила совместить приятное с полезным и устроить моим хоккеистам персональный борцовский ад?

— Не ад, Вадим Юрьевич, а инновационную тактическую лабораторию. Представьте заголовки в спортивной прессе: «Медицинский штаб „Медведей“ внедряет борцовские техники для улучшения баланса и снижения травматизма». Спонсоры от такой передовой концепции в экстазе будут. А Москва напишет, что наш клуб — самый прогрессивный в лиге.

Казанцев от такой формулировки про «инновационную тактическую лабораторию» аж замирает с открытым ротом, а сигара в его руке едва не тухнет. Он смотрит на тебя с таким неприкрытым восторгом, словно перед ним стоит не спортивный психолог, а министр спорта и гений пиара в одном флаконе.

— Лаборатория... Травматизм... — смакует Казанцев твои слова, и на его лице расплывается поистине чеширская улыбка. — Юлечка, ну какая же ты умница! Это же чистый, концентрированный восторг. Спонсоры из нас всю душу вытрясли за медицинские страховки в прошлом месяце, а тут — снижение травматизма! Да они нам эти ковры сами купят и на руках принесут. Москва отчёты о прогрессивности в рамочку повесит!

Он резко бьёт ладонью по столу, встаёт и подходит к карте Дворца спорта, висящей на стене:

— Значит, так. Крыло на первом этаже — ваше. То самое, где Романенко хотел склад для списанных щитков устроить. Юра, если узнает, вскроет себе вены пластмассовой ложкой, но мне плевать. Оформляем как «Центр специальной физико-психологической подготовки». Юля, под твою материальную ответственность. Сергей Петрович, готовь приказ по команде. С завтрашнего дня — Кисляк, Антипов и вся банда официально переводятся на ковры к Юлии Борисовне.

Казанцев поворачивается к тебе, заговорщицки подмигивает и подписывает служебную записку обеими руками — левой придерживает бланк, правой ставит размашистую подпись:

— Всё, Белова. Бумажная магия сделана. Забирай свои квадратные метры. Считай, что в этой войне за территорию ты провела чистый болевой приём всему руководству и снова при своем зале.

Мы с тобой выходим из кабинета директора. Я просто свечусь от счастья. В коридоре я прижимаю свой тренерский планшет к груди, смотрю на тебя сверху вниз и качаю головой:

— Юлька... Ну ты даёшь. Отжать у Казанцева целое крыло за три минуты — это исторический рекорд клуба. На часах пять вечера. Документы подписаны, зал наш. И раз уж твоя гениальная идея спасена... Наше приглашение на чай у озера всё ещё в силе? Теперь мы этот триумф просто обязаны отметить. Поехали? Машина прогрета, ледокол готов к отплытию.

Ты хитро улыбнулась:

— Согласна. Мне теперь осталось из старого зала все перевезти сюда. Да, чай в силе. Поехали.

Я расплываюсь в такой мальчишеской и счастливой улыбке, какой у меня не было, кажется, со времён моих первых побед на льду. Я галантно перехватываю твою сумку правой рукой, а левой придерживаю входную дверь Дворца спорта, пропуская тебя вперёд:

— Насчёт перевоза вещей даже не переживай, Юль. Завтра после утренней раскатки я лично пригоню наш командный микроавтобус, возьму Щукина, Антипова и Кисляка в качестве бесплатной физической силы — и мы всё твоё добро, включая ковры и тренажёры, перетащим за один рейс. Заодно у парней будет внеплановое кроссфит-упражнение перед твоей «лабораторией».

Мы выходим на парковку, где июньское солнце уже мягко клонится к закату, окрашивая Зеленоград в тёплые золотистые тона. Моя машина плавно выезжает с территории клуба и держит путь к окраине города — туда, где среди вековых деревьев прячется тихое Чёрное озеро.

* * *

Через пятнадцать минут мы уже сидим на веранде уютного деревянного кафе прямо у кромки воды. Перед тобой стоит большой прозрачный чайник с ароматным черным чаем, в котором нет сахара, а ты всё-таки взял себе свой любимый американо. За окном шумит листва, вода в озере идеально спокойная, и вся суета МХЛ, интриги Романенко и капризы черлидерш кажутся чем-то бесконечно далёким.

Ты аккуратно разливаешь чай по чашкам — делает это не спеша, наслаждаясь моментом. Ты смотрит на то, как я левой рукой изящно подхватываю свою чашку, хмыкаешь и тихо говоришь:

— Знаешь, Юль... Я смотрю на тебя и до сих пор поверить не могу. Ещё вчера утром я думал, что моя жизнь — это сплошной глухой тупик, где я всем должен, а меня только используют и выносят мозг. А сегодня я сижу здесь, с лучшим психологом лиги, с женщиной, которая за два дня перевернула весь Дворец спорта с ног на голову. И мне впервые за много лет... просто хорошо.

Ты накрываешь мою свободную правую ладонь своей тёплой рукой, и в твоем взгляде сейчас нет ни капли той былой тренерской строгости — только бесконечная мужская нежность и благодарность:

— Ты сказала в машине, что ты рядом. Я хочу, чтобы это было не только на время сезона и не только в пилотском кресле автобуса. Я хочу быть рядом с тобой, Юлька. Настоящим. Без масок, тактики и удушающих приёмов. Разрешишь мне стать твоим надёжным тылом?

В этот момент, пока воздух между нами снова искрит от романтического напряжения, у тебя в кармане куртки, висящей на стуле, начинает настойчиво вибрировать телефон. Ты достаешь телефон и на экране высвечивается имя: «Юлия Борисовна (Жена)».

Мелодия вызова заставляет нас обоих замереть. Я смотрю на светящееся имя на экране и чувствую, как внутри включается абсолютное хладнокровие. Мягко, но решительно я отодвигаю свой стул назад, увеличивая расстояние между нами до безопасного рабочего минимума.

— Серёж, ответь, — говорю я спокойно, и мой голос звучит ровно, как на тренировке. — Твой «тыл» сейчас настойчиво ищет тебя на мобильном. И у неё, судя по количеству вызовов, тоже какой-то свой тактический прессинг. И давай сразу договоримся на берегу: я слишком себя уважаю, чтобы влезать в чужие браки. Ты мне дико симпатичен как тренер и как мужчина, но пока на твоем пальце кольцо, а в ее руках чемоданы — между нами только хоккей, графики и грэпплинг. Без вариантов.

Я встаю, закидываю сумку на плечо левой рукой и бросаю через плечо, направляясь к выходу из кафе.

* * *

Я от твоих слов бледнею, а моя протянутая рука так и застывает в воздухе. Твоё ледяное, железобетонное самоуважение бьёт по моему мужскому эго сильнее, чем любой болевой в партере. Я смотрю на жужжащий телефон, потом на твои удаляющиеся 158 сантиметров, и в моих глазах проносится вспышка абсолютного понимания: передо мной женщина, с которой старые манипуляции и половинчатые решения не прокатят от слова совсем.

— Юля, стой! — хрипло кричу я на всё кафе, резко вскакивая со стула.

Я хватаю куртку, на ходу выдёргиваю телефон, даже не глядя на экран, свайпаю пальцем и жёстко, с металлом в голосе рявкаю в трубку:

— Юля, я занят. И больше мне не звони. С вещами разберёмся через юристов. Всё, забудь этот номер.

Я нажимаю отбой, швыряю мобильник в карман и в три широких шага догоняю тебя прямо у выхода с веранды, аккуратно, но крепко перехватывая за плечи. Мое дыхание сбито, глаза горят чистой, первобытной решимостью мужчины, который только что сжёг за собой последние мосты.

— Всё, — говорю я, глядя прямо в твои оливковые глаза. — Кольцо я сниму сегодня же. Документы на развод будут у юриста завтра к обеду. Ты права, на два фронта я играть не буду, и тебя в это втягивать не позволю. Но и отпускать тебя я не собираюсь, Белова. Ты показала мне, каково это — дышать. Так что завтра мы везем твои ковры, переворачиваем Дворец спорта, а вечером я снова везу тебя сюда. И на берегу мы будем договариваться уже по моим правилам. Идет?

Слово за тобой, Юлия Борисовна!