Разрубленный щит (джен)

Мануйло сидел на краю постели, приготовленной для молодых, и Елена снимала с него сапоги. Так было всегда, так было девять, и десять, и двенадцать веков назад — и так должно быть сегодня… снова и снова совершается круг, вращает веретено матушка Макошь, из седых веков тянется ниточка — и бойся её оборвать! Обряды не отменяют, как не отменяют восходы и закаты — и кому, как не ей, сполна познавшей, как легко может рухнуть этот мир, не знать этого?

Мануйло не оборвал грубо платье на ней — нет, он касался её как хрупкого сокровища, и ничто не могло сравниться с нежностью этих загрубевших рук. Он многое мог бы сказать ей — как думал о том, сколько лет придётся ждать этого дня, как боялся, что с очередного дела она не вернётся, как, быть может, в ужасе отшатнётся она, увидев его в волчьем облике… но он не говорил ничего. Не мог говорить! Ибо теперь, когда само Время растворило эти страхи, осенней горечью подступило к горлу истинное — всё способно обрушиться! Всё сущее так хрупко, а Ад так завистлив — надолго ли позволено смертным быть счастливыми? Но теперь — здесь и сейчас — они вместе, и он может коснуться её золотых волос… и если не этому прикосновению суждено уцелеть в вечности — что же тогда уцелеет?

Елена стояла неподвижно, словно растворяясь в зелени его глаз. Вот, сейчас с ней произойдёт то, о чём молчат верные жёны, о чём отроковицы с жадным любопытством вызнают, где только можно, чего тайно и страстно ждёт любая дева… Стать женщиной! Переступить ещё один Порог… а сколько их было в прожитой жизни! Но не это владело сейчас её мыслями. Сейчас… сейчас он снимет с неё платье… и увидит то, что уже три года было предметом её тайных терзаний (быть может, смешных с точки зрения мужчины — но таких тяжких для женщины), из-за чего она каждую женщину в платье с глубоким вырезом провожала тем завистливо-обречённым взглядом, каким безногий калека смотрит на танцующих. А что, если Мануйло в ужасе отшатнётся, увидев это? Многое она пережила — но как пережить отвращение в любимых глазах?

Мануйло расстегнул молнию, и платье упало к её ногам. Да, теперь он видит… он видит… Создатель, за что? Почему Ты — в безмерной милости Твоей — не судил деве предстать у брачного ложа перед женихом во всём блеске женской красоты? По лицу Елены текли слёзы — и она не могла разглядеть, что таится в зелёных глазах…

Неблагодарное дело — утешать плачущую женщину. И Мануйло не утешал. Он просто целовал её изуродованную шрамами грудь…

… Им так и не понадобилось слов…

* * *

— Мордредович, а ты п-п-правда у деда Матвея жену в карты выиграл?

— Д-д-да…

Каждый, кто взглянул бы на эту парочку, убедился бы, что план Александра — «нарезаться по полной программе» — близок к осуществлению.

— И зачем тебе?

— Он сам на неё поставил… я не виноват!

— То-то я гляжу — зачем тебе старушка? Я тебе молодую найду!

— Ты себе-то… — Бонд прикусил язык. Не настолько он был пьян, чтоб не сообразить, что едва не сболтнул лишнее, а потому поспешил перевести разговор на другое. — Алекс, а этот здесь?… Как его… ну, у которого лев с тигром под кроватью?

— Брат Виталий Питерский, что ли? Нет, он не смог приехать — у него слониха заболела. А что?

— Да спросить я его хотел… вот говорят — «как свинья в апельсинах». А что, свиньи правда в апельсинах не разбираются?

— А зачем нам брат Виталий! Выясним!

— Как выясним?

— А так! Апельсины есть, свиньи тоже… пошли к Васильковым, пока там нет никого!

* * *

Элементарная логика могла бы подсказать друзьям, что поставленная ими проблема вряд ли является самой актуальной в современном свиноводстве, а лезть на ночь глядя в чужой свинарник, сбивая замок топором — деяние уголовно наказуемое, но, как известно, после третьего стакана логика куда-то улетучивается. К удивлению «экспериментаторов», свинья была совсем не расположена общаться, да к тому же оказалась животным весьма внушительных размеров. И теперь, встретив неожиданно резвый отпор, оба сидели на полу в свинарнике, не смея приблизиться к грозному существу.

— Надо было крепче держать задние ноги, — с видом опытного специалиста заявил мистер Бонд.

Александр вместо ответа вдруг обратился с патетической речью к обитательнице сельскохозяйственной постройки:

— Слушай, Хавронья, ну ты совсем это… чего пихаешься-то, а? Мы к тебе, понимаешь, со всей душой… то есть, со всеми апельсинами, а ты… браузер тебя побери! Ты мне куда заехала, ветчина ты моя будущая!

— Молчи, Алекс, тебя хотя бы не укусили, — оборвал его излияния Джеймс.

Хавронья тем временем мирно хрюкала, видимо, радуясь счастливому избавлению от двух назойливых двуногих. Джеймс не сводил с неё озадаченного взгляда.

— Алекс, я не понимаю, почему она их не ест? Нет, правда, у меня гувернантка была — вылитая эта свинья, так апельсины вовсю уплетала! И апельсины, и бананы… слушай, а может, она бананы будет есть?

— Может, и будет… ты тут посмотри за ней — я сейчас бананов принесу.

— Давай!

* * *

Бонд сидел в свинарнике уже с полчаса и не знал, что напрасно ждёт своего друга: тот благополучно свалился под стол благодаря поднесённой кем-то рюмке. Он привык коротать время в общении с дамами, но поскольку сейчас его мозги были изрядно разбавлены спиртом, а единственной особой женского пола, обнаружившейся поблизости, оказалась свинья, то выбор пал именно на неё.

— Эй, ты кусаться больше не будешь? Я, конечно, не против, чтобы девушки меня кусали, мне это даже нравится… но не так же! — он подобрался ближе к животине и принялся поглаживать её по боку. — А ты, оказывается, милая свинка! Да…

Бонд не знал, что ни одна разведка мира не сравнится с вездесущими несовершеннолетними. Через минуту какой-то не в меру шустрый деревенский мальчишка прибежал на двор к Егору, где ещё продолжалось полупьяное веселье, и оповестил присутствующих, что «тот иностранец у Васильковых в свинарнике со свиньей целуется». Количеству публики, собравшейся у свинарника, могла бы позавидовать любая эстрадная звезда. Хозяин пострадавшего имущества выглядел оскорблённым в лучших своих чувствах:

— Ах ты, пьянь английская! Ты что тут натворил! Ты зачем мне замок раздолбал! Кто мне теперь за него заплатит — премьер-министр ваш, что ли!

— Да помолчи ты, Степаныч! — возражали односельчане. — Дай спектакль досмотреть!

«Спектакль» тем временем подходил к своей кульминации: «герой-любовник» с блаженной улыбкой прижимался к пятачку «лирической героини» и на чистейшем русском языке приговаривал:

— Хорошая свинка… хорошая… я, пожалуй, на тебе женюсь!

Взрыв хохота, наконец, заставил Джеймса понять, что за ним наблюдают — но это, похоже, мало смутило его.

— Да, мне нравится это милое животное! А что, я не имею права любить зверюшку? Ещё как имею! И вообще, она лучше многих людей… правда, свинка, ты ведь лучше?… Знаете, какие люди бывают! Вот вы, к примеру, турков видели? Нет? А я видел… те, что на равнине живут, ещё ничего, а вот те, что в горах…

«Лекция» пришлась зрителям по вкусу ничуть не меньше, чем предшествующая «мелодрама». А вот подоспевшие секретарши всеобщего восторга явно не разделяли.

— Что тут происходит?

— Не боитесь, девчата, ничего страшного. Вон, ваш дружок политинформацию проводит!

— Какую такую политинформацию?!

Услышав речи своего коллеги, мисс Манипенни схватилась за голову:

— Да он совсем рехнулся!

— Ничего страшного, протрезвеет и успокоится.

— Ты что, не слышишь — он уже разбирает по косточкам корейцев! Ты представляешь, что будет, когда он доберётся до русских!

— Вряд ли он будет про русских... он же по-русски говорит — значит, понимает, где находится…

— Ничего он уже не понимает! Надо что-то делать…

Попытка девушек утихомирить мистера Бонда не увенчалась успехом: тот их даже не заметил.

— Что делать, Лил?

— Не знаю… может, старика позвать?

— Пожалуй. Он его сразу в чувство приведёт!

Майлз явился по первому зову и не без труда продрался сквозь толпу:

— Мистер Бонд, вы ведёте себя непристойно! Немедленно идите в дом. Это приказ!

Не родился ещё тот, кто будет приказывать пьяному. С минуту Джеймс пялился на лицо начальника (видимо, пытаясь классифицировать воспринимаемый объект) и, наконец, заявил:

— Дедушка, шёл бы ты отсюда. Тебе давно спать пора!

Майлзу оставалось только с позором удалиться.

* * *

— Дедушка… дедушка… — нервно повторял Майлз, возвращаясь к Егоровой избе. — Вернёмся в Лондон — я ему покажу «дедушку»! Я ему устрою! Будет у меня знать, как за границей напиваться!

— По-моему, он и так это знает, — заметил брат Николай, присаживаясь рядом с ним. Майлз не высказал в ответ всё, что думал о некоторых шутниках… должен же хоть один из присутствующих здесь англичан прилично себя вести.

— Дядя Майлз, что случилось?

М. больше не мог сдерживать эмоции:

— Что случилось?! Да то и случилось, что наш дорогой мистер Бонд разглагольствует о политике в свинарнике, и скоро его там линчуют всей деревней — и, между прочим, правильно сделают!

Мэриэнн, сделавшая уже немалые успехи в изучении русского языка, перевела слова родича своему спутнику. Тот мгновенно принял решение.

— Пошли!

* * *

— А вот как ты думаешь, Владычица… брат Александр сможет теперь жить?

— А с чего ему умирать? Не так уж и сильно его скручивает — у Елены после Нью-Йорка хуже было.

— Да нет, я не о том… Знаешь, мне кажется, он надеялся до последнего.

— Откуда я знаю! — тема, поднятая братом Дмитрием, Ксении не нравилась, и она поспешила её сменить. — И вообще, зачем ты затащил меня на это дерево?

— Показать кое-что хочу. Думал сначала сестре Елене с Мануйло на свадьбу подарить, но потом дошло, что ей-то это уже не нужно. А тебе, может, пригодится…

— Что там у тебя?

— Похоже, я нашёл новое применение Нуменорской Силе.

— И какое же? … Ой! — Ксения уцепилась за ветку, едва не сорвавшись.

— Держись! — брат Дмитрий прижал её к себе, и пока дерево, вырвав корни из земли, прогуливалось вдоль деревенской улицы, невозмутимо объяснял. — «Битву деревьев» помнишь? Ну вот, тут что-то вроде того — только делаться будет по нашей воле, тогда, когда нам надо и как нам надо.

— Чем-то напоминает поход на Изенгард… а крушить всё, как энты, они смогут?

— Не знаю, ещё не пробовал.

— Ну так попробуй! Найди что-нибудь, что всё равно сносить будут — и пробуй. В общем, доводи это дело до ума, может, где и применим. А сегодня нечего людей пугать. Поставь дерево на место.

Едва Дмитрий успел это сделать, как из-за калитки пулей вылетела встревоженная Мэриэнн. За ней бежал Денис.

— Владычица, Владычица! Скорее!

Ксения раздвинула ветки:

— Что случилось?

— Там это… Джеймс Мордредович…

— Что он на сей раз натворил? Опять кому-нибудь побелку квасом разбавил?

— Он там это… в свинарнике… того… про политику…

— Про политику?! — Ксения проворно спустилась с дерева. — В каком свинарнике?

— У Васильковых.

Тар-Телконтари не очень-то уяснила из сбивчивой речи Дениса, что именно происходило у Васильковых в свинарнике, но поняла, что действовать надо немедленно — поняла потому, что прозвучало страшное слово — «политика». К чему приводят разговоры о ней — известно всем, а к чему они могут привести, когда все пьяны, да когда в разговоре участвует иностранец (тоже далеко не самый трезвый) — лучше и не думать… потому-то Ксения и поспешила по указанному адресу. А уж разбираться в ситуации на месте она умела, как никто другой.

* * *

Бонд продолжал оживлённо расписывать грядущее китайское нашествие, угрожающее западной цивилизации, когда «благодарные слушатели» почтительно расступились, пропуская юную Владычицу. Если его взгляд и был способен сейчас на чём-то сконцентрироваться, то только на миловидном девичьем личике — и Тар-Телконтари подходила тут по всем статьям. Подождав, когда это произойдёт (и когда «политинформатор» хоть ненадолго замолкнет), она протянула ему рюмку, провозгласив:

— За победу над китайцами!

Бонд с подозрительно искренним чувством проговорил:

— Девочка, ты единственная, кто меня понимает… я на тебе женюсь!

Это заявление стало поистине «гвоздём программы»:

— Ребята, это у него сегодня которая невеста?

— Третья!

— Да нет, четвёртая — ты свинью забыл!

— Селям алейкум, мистер!

Рюмка оказалась недостающей дозой: Джеймс не сопротивлялся, когда его — под всеобщий хохот — тащили в избу и укладывали спать на лавке.

Тар-Телконтари облегчённо вздохнула: случай, который мог бы перерасти в нечто ужасное, останется теперь просто весёлой историей, над которой будут посмеиваться, вспоминая эту свадьбу… Теперь остаётся только успокоить Майлза — а то и впрямь Джеймсу Мордредовичу не поздоровится, когда проспится.

Она почти пробежала мимо дерева, которое четверть часа назад заставил ходить брат Дмитрий — и не услышала беседы, что вели под этим деревом двое дунаданов

* * *

— Послушай-ка, брат Леонид, то ли мне кажется, то ли воевода с Риджент-парк и впрямь сегодня невесел?

— А с чего ему весёлым быть? Ты ж на Лондонской Тризне его видел.

— Причём тут Лондонская Тризна?

— Да притом, что обручение Дениса с Мэриэнн ему с самого начала было не по душе. Может, надеялся, что перебесились и забыли — ан нет: они как в Москве с самолёта сошли, так эта парочка друг от друга не отлипает.

— А мне сдаётся, что ему не по душе сама затея с приездом всей этой честной компании на свадьбу.

— Если так, то мог бы и не ехать — никто же его силком не тащил.

— Очень может быть, что и тащил.

— Кто ж ему приказывать мог в таком деле?

— Братец, этим могут приказывать в любом деле. Вот и теперь наверняка Энтони-ярл ускорение придал: дескать, сорвали мне дипломатические отношения с Нуменором — поддерживайте вот теперь семейные!

— Знаешь, брат Пётр, ты — спору нет — сыщик хороший, и политиков знаешь, но тут уж ты, извини, загнул, — рассмеялся Леонид.

— Начнём с того, что без его приказа сотрудникам такого ведомства попросту не позволили бы водить дружбу с иностранцами.

— Что ж, по-твоему, они все — и воевода, и Джеймс, и дамы — и в заговоре против нас?

— Я этого не сказал. Но готовить таким образом почву для заговоров или для чего похуже Энтони-ярл вполне может. Согласись, любое дело проще решить по-семейному. Особенно если других рычагов влияния нет.

— Ну, братец, ты сейчас до династических браков договоришься!

— А ты думаешь, он зря «подпевал» нам при сватовстве?

— Да кто ж в наше время делает политику такими методами!

— Политика делается любыми методами в любое время.

Брат Пётр ещё не знал, насколько он окажется прав. И никто из тех, кто гулял на свадьбе нуменорской девы, не знал, что в этот день в Брюсселе шла речь о Возрождённом Нуменоре. И может быть, в ту самую минуту, когда мисс Манипенни в Сосновке зачитывала поздравление от британского премьера, он говорил своим союзниками: «У меня есть рычаг влияния на них».