Диссонанс (гет)

Официальное извещение из Министерства магии прибыло в конце апреля — тяжелый конверт из плотной желтоватой бумаги, запечатанный сургучом с оттиском обновленного министерского герба. Текст, выведенный безупречными изумрудными чернилами, гласил, что мисс Гермиону Грейнджер «убедительно просят почтить своим присутствием Торжественный вечер в честь третьей годовщины Великой Победы».

Слово «победа» было выведено чуть крупнее остальных, словно министерские писцы пытались силой вбить его величие в подсознание каждого, кто держал этот пергамент в руках.

Гермиона помнила, как долго смотрела на это письмо, сидя на своей крошечной кухне в съемной лондонской квартире. На обратной стороне конверта мелким шрифтом была сделана приписка от секретариата Кингсли: «Ваше присутствие крайне важно для поддержания морального духа магического сообщества. Предусмотрено протокольное фото триумвирата».

Её не просто приглашали. Ей назначали явку. Как экспонату в музее, который обязаны продемонстрировать налогоплательщикам, чтобы те убедились: «Золотое трио» по-прежнему целое, улыбающееся и готовое служить символом новой, счастливой эпохи.

И вот этот вечер наступил.

Атриум Министерства магии было не узнать. Черные плитки пола отполировали до зеркального блеска, и в них отражались тысячи заколдованных золотых бабочек, круживших под потолком. Вместо привычного фонтана Волшебного братства посреди зала возвели временную сцену, задрапированную алым бархатом. В воздухе плыл тяжелый, приторный аромат лилий и дорогого огневиски, смешивающийся с гулом сотен голосов. Люди смеялись, звенели бокалами, шуршали парадными мантиями из шелка и парчи.

Гермиона стояла у массивной темной колонны на самом краю зала, надеясь раствориться в тени. На ней было темно-синее, почти черное закрытое платье — строгий силуэт, который она выбрала сознательно, чтобы не привлекать внимания, но на фоне пестрой, ликующей толпы этот наряд делал её похожей на траурное пятно. Корсет платья казался ей слишком тугим, сдавливающим грудь при каждом вдохе, словно министерские стены физически пытались выдавить из неё остатки воздуха.

Она посмотрела на свои пальцы, сжимавшие хрустальную ножку бокала. Шампанское в нем тихо шипело, поднимая кверху мелкие пузырьки. На вкус оно было безупречным, но Гермионе казалось, что оно отдает той самой серой каменной пылью, которую она так и не смогла забыть за эти три года.

Джинни появилась как всегда — шумно, ярко, словно вспышка пламени. Толпа министерских чиновников и заезжих знаменитостей расступалась перед ней сама собой. Её огненно-рыжие волосы были уложены в высокую, подчеркнуто небрежную прическу, а изумрудный шелк мантии мягко переливался под золотыми бабочками. В ней не было ни капли той скованности, которая парализовала Гермиону. Джинни двигалась напролом, заставляя мир крутиться вокруг себя.

Уже пару месяцев она крутила роман с Блейзом Забини. Эта новость до сих пор заставляла репортеров из «Ежедневного пророка» исходить ядом, но Джинни было плевать. Вспоминать школьные годы, когда она легко меняла привязанности — от Майкла Корнера до Дина Томаса, — сейчас казалось глупостью, но эта черта осталась в ней навсегда. Она жила моментом, не оглядываясь на чужое одобрение, и умела оставлять прошлое в прошлом.

С Блейзом Гермиона, разумеется, была знакома — ещё со времен Хогвартса, хотя тогда они едва ли обменялись парой десятков слов. Теперь же, когда Забини появлялся на семейных ужинах в Норе, он держался подчеркнуто вежливо, со своей фирменной слизеринской автономией, в которую никто не рисковал лезть.

Джинни подошла вплотную, мягко, но уверенно оттесняя Гермиону от спасительной гранитной колонны. Она не тараторила и не сыпала банальными утешениями — её голос звучат негромко, но в нем звенела привычная упрямая сила.

— Хватит сливаться со стеной, Грейнджер. Твое платье выглядит так, будто ты пришла на чужие похороны, а не на официальный триумф.

Джинни бесцеремонно забрала у неё бокал с шампанским, сделала глоток, едва заметно поморщилась и поставила его на пролетающий мимо серебряный поднос официанта.

— Блейз ушел к гостевым ложам за нормальным вином, — спокойно продолжила она, заглядывая Гермионе в глаза. — Идем с нами. Мерлин с ним, с Роном, Гермиона. Вы расстались, это случилось, и мир не рухнул. Мой братец перебьется, он сейчас у стойки с аврорами и выглядит вполне довольным жизнью. Тебе нужно переключить внимание. Посмотри на международный сектор — там полно новых лиц. Твоя голова должна быть занята чем-то другим, кроме министерских отчетов и старых обид.

Для Джинни этот бойцовский метод был единственно верным — шагнуть в самую гущу, заставить себя перерасти боль через новые эмоции и флирт. Она искренне пыталась вытащить подругу из трясины, не понимая, что Гермионе сейчас физически необходима тишина, а не новое общество. Контраст между их восприятием реальности становился удушающим. Гудящий Атриум, тяжелый запах лилий и резкие духи гостей навалились на Гермиону плотной стеной.

И именно в эту секунду, прямо перед ними, из толпы вынырнул объектив старого магловского фотоаппарата. Раздался резкий, металлический щелчок затвора.

Джинни знала, почему Гермиона не любит фотографироваться. Она помнила каждую деталь тех страшных дней, помнила, как в Большом зале ослепительно-белый свет камеры Колина выхватывал из полумрака тела погибших. Джинни понимала, что для Гермионы этот щелчок затвора — не дань славе, а прямой триггер, заставляющий сердце испуганно замирать в груди.

Поэтому, когда Колин только вскинул свой аппарат, Уизли среагировала мгновенно. Она сделала шаг вперед, мягко перекрывая Гермиону своим плечом, и ослепительно улыбнулась прямо в объектив.

— Колин, милый, подожди, — её голос прозвучал мягко, но в нем отчетливо послышались командирские нотки, не терпящие возражений. — Не порть пленку. Гермиона сегодня не в духе для официальной хроники «Пророка». А вот мы с Блейзом с удовольствием позируем тебе чуть позже.

Колин на секунду растерялся, опустив камеру. На его лице отразилось привычное почтение перед Джинни, смешанное с мимолетной ностальгией. Воспоминание о временах, когда они, будучи совсем детьми, восторженно собирали вырезки о «Мальчике, который выжил», на миг вернуло в его глаза прежний, довоенный блеск. Он понимающе кивнул.

— Да, Джинни, ты права. Извини, Гермиона, — неловко пробормотал он, поправляя ремень на плече. — Я просто выполняю редакционное задание. Министерство требует как можно больше лиц «Золотого трио». Но я пойду... Слушай, Джинни, а Кингсли скоро будет выступать? Мне нужно занять место у трибуны.

— Иди, иди, займи лучший ракурс, — подтолкнула его Джинни, уводя настойчивого фотографа подальше от их колонны и давая Гермионе хотя бы призрачный шанс остаться незамеченной.

Гермиона облегченно выдохнула, чувствуя, как постепенно остывает волна паники, подкатившая к горлу. Она снова осталась одна в полутени массивной каменной опоры. В горле пересохло, и ей отчаянно захотелось сделать глоток простой холодной воды, чтобы заглушить приторный, удушливый запах министерских лилий.

Она обвела взглядом бурлящий зал, пытаясь найти глазами официанта с подносом. Рон всё так же стоял у дальней стойки в окружении молодых авроров — он громко смеялся над чьей-то шуткой, и хотя его плечи оставались напряженными, в целом он выглядел вполне довольным жизнью. Ему было проще раствориться в этой атмосфере, вернуть себе привычную роль компанейского парня. Чуть левее, у высокой арки, ведущей к департаментам, в одиночестве замер Драко Малфой. Он крутил в пальцах бокал, лениво скользя глазами по толпе чиновников, которые демонстративно обходили его стороной. Гарри спас его и Нарциссу от Азкабана, вернув долг за ложь в Запретном лесу, поэтому Малфой присутствовал здесь официально. Но невидимая стена отчуждения вокруг него была такой плотной, что казалась осязаемой. На секунду их взгляды с Гермионой пересеклись — мимолетное, молчаливое понимание двух людей, которые чувствовали себя абсолютно лишними на этом празднике жизни.

Гермиона уже собиралась отвернуться, как вдруг гул голосов в центре Атриума заметно изменился. Смех притих, уступая место сдержанному, любопытному шепоту. Со стороны главного каминного зала прибыла иностранная делегация.

Впереди шел министр магии Болгарии в окружении нескольких высокопоставленных чиновников, но внимание толпы было приковано не к нему. Чуть позади, высоко поднимая голову и хмуро разглядывая золотые декорации британского Министерства, шел Виктор Крам.

Три года изменили его. Он больше не выглядел тем угловатым, сутулящимся юношей, каким Гермиона помнила его на Святочном балу. Теперь это был взрослый, широкоплечий мужчина с жестким, волевым лицом и резкими чертами. Его темные волосы были коротко стрижены, а на плечах тяжелым грузом лежала традиционная болгарская парадная мантия из плотной темно-бордовой шерсти, отороченная мехом. На фоне вычурных, шелковых и летящих британских нарядов он казался чужеродным, монументальным элементом. Из спорта Крам ушел год назад после тяжелой травмы, и теперь, судя по всему, неохотно выполнял обязанности официального представителя своей страны. В его фигуре, в каждом движении читалось глубокое презрение к этому показушному пафосу.

Виктор вежливо, но сухо кивал чиновникам, которые пытались завязать с ним разговор, его взгляд равнодушно скользил по лицам, пока внезапно не замер.

Он увидел её. Среди сотен ярких мантий, вспышек колдокамер и золотых бабочек, его глаза безошибочно выхватили темный силуэт Гермионы, замершей у колонны. На его суровом лице на долю секунды промелькнуло удивление, которое тут же сменилось сосредоточенной решимостью. Виктор что-то негромко сказал своему спутнику, решительно отделился от болгарской делегации и направился прямо через зал — сквозь толпу, которая расступалась перед ним, — туда, где Гермиона отчаянно пыталась казаться невидимой.