Акустика тишины, или как накормить полтергейста. (гет)

«Ариночка, сделай вид, что ты умеешь улыбаться», — просипел Вадим Аркадьевич Крюков, дыша ей в затылок смесью растворимого кофе и дешевого одеколона. Его палец с обгрызенным ногтем ткнул в монитор, оставляя на защитной пленке жирный след.

— Клиент говорит, что здесь фон слишком жизнерадостный. Сделай его мертвым.

Пиксель был кислотно-желтым. Арина смотрела на него так долго, что желтое начало пульсировать в такт сосудам на глазном дне, отпечатываясь на сетчатке уродливым солнцем. Ей хотелось снять узкую туфлю со стразами — униформа их «креативного агентства» из трех человек — и вонзить шпильку в предплечье начальника. Просто чтобы проверить, брызнет ли кровь так же громко, как кричит этот цвет.

Она встала. Ноги были ватными, словно проспала в них трое суток. Коллеги за соседними столами синхронно опустили головы к клавиатурам, делая вид, что внезапно оглохли. В офисе площадью сорок квадратных метров нельзя было спрятаться даже в тени собственного монитора.

— Я… выйду. На минуту. Воздухом подышать, — выдавила она, протискиваясь между спинкой стула и шкафом с макетами, набитым старыми визитками.

— Дыши, Ариночка, дыши, — благодушно кивнул Крюков, уже забыв о ней и открывая новостную ленту. Желтый свет настольной лампы отражался в его блестящей лысине. — Только далеко не уходи, через час правки по буклету для похоронного бюро «Вечный покой». Там нужно больше скорби в шрифтах. И логотип сделай чуть менее веселым, а то кресты как-то слишком бодро торчат.

Арина закрыла за собой дверь офиса. Скорбь в шрифтах. Она дошла до туалета, заперлась в кабинке и включила холодную воду. Умылась, глядя в треснувшее зеркало над раковиной. Кожа вокруг глаз посерела, напоминая старый пергамент. В свои тридцать четыре она выглядела так, будто прожила их дважды, и оба раза — в долгой очереди в поликлинике.

Она вернулась к столу. Буклет лежал открытым. Арина смотрела на черный фон, который выбрала еще утром, но Вадим Аркадьевич назвал его «праздничным» и потребовал заменить на темно-бордовый. Сейчас буквы плыли перед глазами. «Светлова, ты где?» — пропищало уведомление в рабочем чате. Коллега Лена скидывала мемы про пятницу. Сегодня была среда.

Часы на мониторе показали восемнадцать ноль-ноль. Потом восемнадцать пятнадцать. Восемнадцать сорок пять. За окном окончательно стемнело. Офис опустел: сначала ушла бухгалтерша, звеня ключами от машины, потом упорхнула Лена, пообещав завтра принести домашний штрудель. Наконец, тяжело вздохнув кожаным креслом, удалился сам Крюков, бросив на прощание дежурное: «Завтра к девяти, у нас созвон с инвесторами, надо показать динамику роста».

Динамика роста. Их агентство тонуло третий год подряд, но динамика всегда росла исключительно в презентациях PowerPoint.

Арина осталась одна. Она открыла нижний ящик стола. Под кипой бракованных распечаток стояла жестяная коробка из-под датского печенья. Внутри, завернутые в вощеную бумагу, ждали своего часа три эклера с заварным кремом. Покупать их при всех было стыдно — коллеги следили за фигурами, обсуждали калории авокадо. Арина ела сладкое только в одиночестве, жадно, почти не жуя.

Эклеры закончились быстрее, чем ей хотелось. Сахар ударил в голову теплой волной, но тут же схлынул, оставив после себя липкую тяжесть в желудке и фантомный зуд на бедрах. Она машинально потерла ноги через плотные джинсы. Худоба Арины была болезненной, нервной, но в зеркале ей всегда казалось, что бедра стали шире ровно на размер. Страх поправиться был иррациональным, въевшимся рефлексом, таким же сильным, как страх перед начальством.

В здании стало совсем тихо. Старый бизнес-центр гудел трансформаторной будкой. Арина собрала сумку. Замок-молния заел, и она дернула его слишком сильно, выдрав «собачку» с мясом ткани. Ткань разошлась, обнажив серую подкладку. Идеально. Просто идеальный финал дня.

На улице моросило. Фонари роняли на асфальт тусклый оранжевый свет, превращая лужи в пятна мазута. Осень в этом году была похожа на грязную тряпку, которую выжали прямо над городом. Сырость пробиралась под воротник куртки, хотя та была застегнута до самого подбородка. Автобусная остановка зияла пустотой, расписания никто не соблюдал уже лет десять. Ждать не было сил. Холодный воздух немного отрезвил голову, забил легкие гарью, но пустота внутри никуда не делась. Она просто стала чуть прохладнее.

Арина пошла пешком. Маршрут домой занимал двадцать минут через дворы-колодцы. Ноги сами несли ее знакомым путем: мимо сетевого супермаркета с вечно переполненными тележками, мимо круглосуточной аптеки, мимо глухого бетонного забора ТЭЦ. Она шла, глядя строго себе под ноги, чтобы не встречаться взглядами с редкими прохожими.

У поворота на свой двор она остановилась.

Что-то было не так. Между панельными пятиэтажками, там, где десятилетиями стоял ржавый гараж-ракушка дяди Паши, теперь зиял провал. Гараж исчез, словно его никогда и не было, а на его месте змеилась узкая тропинка. Она была вымощена старым, потрескавшимся асфальтом, сквозь который настойчиво пробивался спорыш.

Тропинка вела вглубь зарослей американского клена. Деревья стояли плотной стеной, их кроны смыкались высоко вверху, образуя живой купол. Оттуда, из этой черной пасти, не доносилось ни звука. Рев проспекта, вой сирен скорой помощи, далекий лай собак — всё это осталось там, за спиной, отрезанное невидимой звуконепроницаемой перегородкой. Впереди висела густая, осязаемая тишина.

Воздух стал другим. Более тяжелым, плотным, он пах мокрым металлом и озоном — тем самым запахом, который бывает только после удара молнии, хотя небо оставалось равномерно-серым, без единого просвета.

Арина сделала шаг с тротуара на старую брусчатку. Каблук осеннего ботинка ударился о камень беззвучно. Она моргнула. Звук должен был быть. Любой звук. Она топнула еще раз, сильнее. Ничего. Ни стука подошвы, ни шуршания полиэтиленового пакета в руке, ни даже шелеста дождя по листьям. Мир вокруг выключил громкость, оставив только едва заметную вибрацию в костях стоп.

Страх не пришел. Адреналиновой вспышки, которая должна была заставить бежать, тоже не случилось. Вместо этого нахлынуло то самое чувство, которое она искала всю осень в кондитерских, пытаясь купить его за деньги. Спокойствие. Тяжелое, вязкое, похожее на погружение в теплую ванну или на действие сильного снотворного. Место приняло ее, сомкнувшись за спиной, отрезав дорогу назад вместе со всеми правками по буклету «Вечного покоя».

Она сделала шаг вперед. Мраморный пол отозвался глухим, глубоким гулом, который услышала только она сама — где-то глубоко в зубах. Над головой взметнулись своды вокзала, залитые ярким, невозможным для ноября солнечным светом.