Искра Генсокё: Заземление мифа (джен)

Особняк Алой Дьяволицы изнутри давил своей тяжелой, избыточной роскошью. Алексей шел под конвоем Сакуи по бесконечным коридорам, устланным багровыми коврами. Высокие своды, позолоченные подсвечники, тяжелые дубовые двери — всё здесь буквально кричало о высоком статусе владельцев и их неоспоримой власти.

Алексей, прижимая локти к бокам, украдкой разглядывал идущую впереди девушку. Спина прямая, идеальная осанка, мерный стук каблуков. Честно говоря, если бы не нож, который она продолжала крутить в левой руке, её образ строгой горничной показался бы ему чертовски притягательным. Но стоило ей повернуться — и этот холодный, оценивающий взгляд профессионального палача мгновенно стирал весь романтический флёр. Она видела в нем не человека, а опасный, подозрительный предмет.

Его заперли в сыром подвале, за тяжелой решетчатой дверью. Алексей сел на холодную скамью и, истощенный страхом и пережитым шоком, сам не заметил, как погрузился в сон без сновидений.

* * *

Его разбудил настойчивый стук металла по решётке.

С трудом открыв глаза, Алексей увидел, как Сакуя отошла в сторону. Перед решёткой, строго в пяти метрах от нее, остановилась девушка в сиреневом платье и ночном колпаке. Её длинная челка закрывала глаза, а в руках она держала открытую книгу внушительного размера. Девушка выглядела как классический кабинетный ученый, презирающий свежий воздух.

— Пачули-сама, — тихо сказала Сакуя, держа цепкий взгляд на тюремной камере. — Будьте осторожны. Граница его воздействия — примерно три с половиной метра. Ближе подходить не рекомендую.

Пачули лишь пренебрежительно фыркнула. Её взгляд, мутный от вечного чтения при слабом свете, вспыхнул холодным, исследовательским азартом. Она смотрела на Алексея как на препарируемую лягушку.

— Хм… Нулевой элемент? Абсолютный ноль? — голос Пачули был тихим, скрипучим и пропитанным высокомерием книжного червя. — В Генсокё нет ничего, что нельзя описать формулами элементов. Посмотрим, насколько далеко простирается эта твоя «неполноценность», чужак.

Направив тонкий бледный палец на решетку, Пачули, сохраняя дистанцию, сухо произнесла:

— Agni Shine.

В полуметре от её руки, в воздухе коридора, мгновенно расцвел идеальный, чистый магический шар пламени. От него полыхнуло настоящим, ощутимым жаром. Алексей инстинктивно вжался в стену камеры. Пачули сделала легкое движение кистью, и огненный шар медленно полетел вперед, по направлению к решетке.

Но стоило пламени пересечь невидимую трехметровую границу вокруг Алексея, как произошло странное. Шар не взорвался и не рассеялся. Он просто… перестал быть магическим. Идеальная огненная сфера мгновенно потеряла форму, превратившись в обычную, бесформенную и хаотичную вспышку горящего воздуха, которая с тихим шипением угасла за долю секунды, даже не долетев до прутьев. Пространство вокруг Алексея не смогло принять волю ведьмы.

Пачули нахмурилась. Её бледные щеки слегка порозовели от досады. Она лихорадочно перелистнула страницу своей тяжелой книги.

— Водный хлыст, — пробормотала она, формируя в воздухе длинную струю чистой, искрящейся воды.

Поток устремился к камере, но, едва перешагнув ту же невидимую черту, потерял всякую направляющую силу. Магическая гидродинамика отключилась. Вода просто подчинилась банальной земной гравитации — тяжелым, бесформенным водопадом рухнула на каменный пол между камерой и коридором, растекаясь лужей под ногами. При этом вода на полу вокруг парня не демонстрировала никаких аномальных свойств, даже будучи вызванной магией.

— Невероятно… — Пачули сделала полшага назад, её дыхание стало чуть более тяжелым. — Мои заклинания не рассеиваются. Ты их не блокируешь и не отражаешь обратно. Это... это какое-то упрямое, тупое отрицание сути вещей. Ты вообще понимаешь что такое "волшебство"? — Пачули с некоторой жалостью посмотрела на него. — Какую секту из Внешнего мира ты представляешь?

Алексей, ощущая почти вещественное презрение и сжимаясь на скамье от страха сказать что-то не то, судорожно сглотнул. Он медленно поднял руки, словно защищаясь:

— Я… я никого не представляю. Я обычный человек… Я ничего не делаю, правда! Оно само… Просто… воздух не может гореть сам по себе… Оно так не работает...

Пачули высокомерно и холодно усмехнулась, захлопнув книгу с глухим стуком.

— Не работает? Как наивно и поверхностно. Ты цепляешься за свои земные правила, как слепец за палку. Ты думаешь, что твоя серая, бездушная реальность — это единственная истина? Магический мир Генсокё — это высшая форма гармонии. Да, здесь есть строгая иерархия, но это естественный, разумный порядок. Наш мир держится на том, что каждый элемент находится на своем месте. Сильные защищают, мудрые направляют, а слабые — счастливы быть частью этого великого узора. Феи беззаботно играют, хобгоблины их защищают… И все они сыты и довольны под покровительством нашей госпожи. Это идеальный мир, чужак. Мир, где каждый получает то, для чего рожден.

Алексей открыл рот, чтобы что-то возразить, но слова застряли у него в горле. Он испуганно посмотрел на Пачули, затем на безупречно замершую Сакую, и внутри у него отозвалось странное, горькое чувство дежавю.

Где-то он это уже слышал. Почти один в один. Точно такими же гладкими, торжественными фразами была написана предновогодняя рассылка от начальника горстата, которую Алексей читал в служебном чате месяца три назад. Там тоже многословно рассуждали о «слаженном механизме ведомства», «высокой миссии служения» и о том, как «каждый сотрудник ценен на своем месте». Алексей тогда читал это, вытирая испачканные архивным клеем пальцы о старые джинсы, зная, что его оклад едва покрывает коммуналку, а от бумажной пыли он кашляет уже третий год подряд.

От этого воспоминания стало тоскливо. От волнения и страха перед ведьмой лицо Алексея пошло красными пятнами, он сильно заикался, путая буквы:

— Н-но… это же… они ведь просто… работают на вас…

Пачули даже не стала слушать его лепет. Она брезгливо отвернулась, потеряв к жалкому пленнику всякий исследовательский интерес.

В этот момент дверь тюрьмы снова отворилась, и в помещение легкой, парящей походкой вошла сама хозяйка Особняка — Ремилия Скарлет. Маленькая, в розовом платье, с крыльями летучей мыши за спиной. Алексей не видел её из глубины камеры, но слышал её голос, и звучал он пугающе величественно.

— Ну и что тут у вас? — капризно спросила она. — Сакуя говорит, у нас завелся вредитель? Канако опять подослала шпиона?

Пачули разочарованно вздохнула.

— Нет, Ремилия. Это не шпион Канако или Сатори, и не угроза. Это просто… биологический дефект. Внешний мир исторг существо с аномально плотным, тупым восприятием реальности. В устном споре он ничтожество, его легко сбить с толку элементарной логикой порядка. Магической ценности не представляет. Использовать его как артефакт невозможно — его поле слишком узкое для чего-то полезного.

— И что мне с ним делать? — Ремилия брезгливо сморщила нос. — Казнить? Кровь у него, небось, кислая, как дешевое вино. Сестра будет недовольна...

— Зачем тратить силы? — Пачули зевнула. — Казнь — это событие, а он не заслуживает стать частью истории Особняка. Сакуя, у нас в котельной не хватает рук. Феи постоянно забывают бельё в сушилке, а хобгоблины не понимают температурных ограничений. Отправь этого неполноценного туда. Пусть хоть какую-то пользу принесёт.

Ремилия потеряла интерес к происходящему и ушла, сопровождаемая Пачули. Сакуя вошла в камеру и резко подняла Алексея за шиворот, заставляя идти за ней. Её движения были точными, механическими — никакого напряжения, никакой злости. Она не смотрела на него как на человека — только как на испорченную чашку, которую убирают подальше от глаз гостей.

Алексей спотыкался, пытаясь удержать равновесие. Она не замедляла шаг.

— Я не враг, — сказал он хрипло.

— Ты — брак, — ответила она, не оборачиваясь. — Брак не бывает врагом. Он просто... ущербен.

Парень задохнулся воздухом. Он плелся следом, уходя со скрученным от стыда и унижения желудком. Он позорно проиграл этот спор вслух, не сумев ответить высокомерной ведьме и не найдя ответа на прямую характеристику его в устах этой горничной.

Но, уходя, он всё же бросил последний взгляд на потемневшие прутья решетки и лужу на полу. Пачули могла говорить любые красивые слова о гармонии и высшем порядке. Но вода, рухнувшая вниз вопреки её воле, оставалась неоспоримым фактом. Магия сбоила. А значит, эта сказка была уязвима, и никакие речи не могли это отменить.