Если ты меня помнишь (гет)

В день третьего приёма Гермиона Грейнджер проснулась за двадцать минут до будильника и сразу поняла, что ничего хорошего из этого не выйдет. За окном стоял октябрьский холод, в батареях негромко постукивала вода, а на кухонном столе лежала раскрытая книга, которую она третий вечер подряд пыталась дочитать и каждый раз бросала на одном и том же абзаце. Содержание книги было совершенно невинным: исследование взаимосвязи эмоциональной памяти и магических следов, написанное сухим языком человеком, который, по всей видимости, считал хорошим стилем способность уместить в одном предложении три страницы оговорок. Обычно Гермиона любила такие работы. Они позволяли отвлечься от чужих проблем, разложить хаос на понятные составляющие и напомнить себе, что даже самые сложные явления поддаются изучению, если не торопиться с выводами. Но последние несколько дней она возвращалась к одному и тому же вопросу, который не имел отношения к научной литературе: почему Драко Малфой сохранил четыре минуты и семнадцать секунд обычного разговора, а всё остальное попросил удалить? Она пыталась объяснить это профессиональной необходимостью, затем любопытством, затем желанием разобраться в деле до того, как принимать решение. Все объяснения были отчасти правдивыми, но ни одно не объясняло, почему она помнила выражение его лица, когда он произнёс: «Когда-то я хотел помнить. Это не значит, что я хочу продолжать».

Гермиона заставила себя встать, приняла душ, собрала волосы и приготовила завтрак, который почти не тронула. Перед выходом она проверила сумку, убедилась, что взяла документы по делу № 731, и задержалась у зеркала в прихожей. На неё смотрела женщина тридцати лет, привыкшая принимать решения, за которые никто не собирался благодарить, и отвечать на вопросы, на которые не существовало удобных ответов. Она выглядела усталой, но не настолько, чтобы коллеги заметили это с первого взгляда. Гермиона поправила воротник пальто и вышла из квартиры, пообещав себе, что сегодня не позволит личным ассоциациям вмешиваться в работу. Ей предстояло провести обследование, определить риски повторного вмешательства и, если обстоятельства позволят, дать заключение. Всё остальное не имело значения. По крайней мере, так она думала, пока не увидела Драко Малфоя в коридоре Министерства.

Он стоял у окна возле кабинета, держа в руке сложенное уведомление, и разговаривал с пожилым волшебником из отдела наследственных споров. На этот раз его волосы были аккуратно зачёсаны назад, пальто сидело безупречно, а на лице появилось то выражение сдержанной вежливости, которое Гермиона помнила по судебным заседаниям первых послевоенных лет. Он выслушивал собеседника, не перебивая, и лишь изредка задавал уточняющие вопросы. Когда волшебник наконец ушёл, Драко заметил Гермиону и коротко кивнул. Никакого удивления, никакой попытки завести разговор. Он просто убрал уведомление во внутренний карман и последовал за ней в кабинет, словно это была очередная встреча, назначенная на определённое время. Гермиона поймала себя на том, что испытывает почти нелепое разочарование. Ей хотелось, чтобы он хотя бы раз показал, что происходящее имеет для него какое-то значение, однако она тут же напомнила себе, что человек не обязан демонстрировать чувства ради удобства специалиста.

— Сегодня мы проверим, какие связи сохранились между фрагментом, который вы оставили, и воспоминаниями, подлежащими удалению, — сказала она, когда они сели за стол. — Я изучила предыдущие протоколы. С технической точки зрения процедуры были проведены корректно, но ваши повторные обращения указывают на то, что эмоциональная реакция не исчезла. Мне необходимо понять, связана ли она с конкретными событиями или с более широкой областью памяти. Для этого потребуется просмотреть несколько коротких фрагментов, если вы согласны.

— Согласен.

— Вы сможете остановить просмотр в любой момент. Если почувствуете дискомфорт, сообщите мне.

— Хорошо.

Гермиона положила перед ним форму дополнительного согласия, дождалась подписи и убрала документ в папку. Затем достала из ящика три небольших сосуда, каждый из которых содержал извлечённый фрагмент. Серебристый туман внутри них двигался по-разному: в одном медленно вращался, словно дым над чашкой горячего чая, в другом почти не двигался, а третий время от времени вспыхивал слабым голубоватым светом. Это были не сами воспоминания в привычном смысле, а магические отпечатки, сохранявшие последовательность образов, звуков и ощущений. При корректном извлечении они не причиняли пациенту боли, однако их структура могла многое рассказать специалисту о том, как человек воспринимал событие и какие связи считал значимыми. Гермиона проверила каждый сосуд, наложила диагностические чары и начала с самого короткого фрагмента.

Первое воспоминание оказалось почти скучным. Драко сидел в небольшом кафе на Косой аллее, перед ним стояли две чашки кофе и тарелка с нетронутым пирогом. Напротив него находилась Гермиона, одетая в тёмно-зелёный плащ, с раскрытым блокнотом и выражением лица человека, который пришёл не отдыхать, а выяснить, почему собеседник трижды перенёс встречу. Они обсуждали документы, связанные с послевоенным восстановлением архивов, и спорили о том, следует ли допускать бывших сторонников Волдеморта к работе с закрытыми магическими материалами. Гермиона настаивала, что проверка должна быть индивидуальной, Драко утверждал, что некоторые ограничения необходимы независимо от личных обстоятельств, а затем неожиданно признал, что сам не доверил бы определённые документы человеку, который ещё недавно находился на противоположной стороне конфликта. Воспоминание закончилось тем, что Гермиона закрыла блокнот и сказала, что впервые за всё утро он произнёс что-то разумное. Драко ответил, что постарается не повторять этот опыт слишком часто.

Гермиона остановила запись и посмотрела на него.

— Вы встречались по работе?

— Да.

— Часто?

— Достаточно.

— И вы хотите удалить эти встречи?

— Не сами встречи. То, что происходило между ними.

— Что именно происходило?

— Вы задаёте один и тот же вопрос разными словами, мисс Грейнджер.

— Потому что вы продолжаете отвечать так, будто я спрашиваю о погоде.

Драко слегка приподнял бровь. На мгновение в его взгляде мелькнуло что-то знакомое, почти школьное, и Гермиона поняла, что впервые за всё время увидела в нём остаток прежнего человека. Не высокомерие, не желание задеть её, а привычку отвечать на раздражение собеседника сдержанной насмешкой. Он тут же отвёл взгляд, и выражение исчезло.

— Я не пытаюсь усложнить вам работу, — сказал он. — Просто не вижу смысла рассказывать историю, которую собираюсь забыть.

— Но без этой истории я не смогу определить, насколько безопасно удаление.

— Тогда, возможно, вам не следует его проводить.

Гермиона замолчала. Он не угрожал ей, не пытался переложить ответственность и не демонстрировал того отчаяния, которое она ожидала увидеть у человека, добровольно отказывающегося от части собственной жизни. Он был готов уйти, если она сочтёт процедуру небезопасной. Это делало ситуацию сложнее, потому что исключало возможность объяснить его поведение импульсивностью или неспособностью принимать решения. Драко не стремился избавиться от боли любой ценой. Он хотел завершить начатое, но не требовал, чтобы ради этого нарушали правила.

Она перешла ко второму фрагменту.

На этот раз они находились в небольшом доме, который Гермиона узнала не сразу. Только когда в глубине комнаты мелькнул знакомый книжный шкаф, она поняла, что это квартира, которую снимала в первые годы после войны, ещё до того, как накопила достаточно денег на собственное жильё. Воспоминание было записано поздним вечером. За окнами шёл дождь, на столе стояла кастрюля с супом, а Гермиона сидела на полу среди раскрытых книг и пыталась восстановить порядок в коробке с документами. Драко находился у кухонной стойки, закатав рукава рубашки, и с явным недовольством читал инструкцию к старому магловскому чайнику. Он спросил, почему у неё дома до сих пор нет нормального устройства для подогрева воды, Гермиона ответила, что чайник прекрасно справляется со своей задачей, если его не пытаться зачаровать, а затем объяснила, что именно он сделал неправильно. Драко выслушал её, нажал не на ту кнопку и получил струю кипятка на рукав.

— Ради всего святого, Малфой, отойди от чайника! — воскликнула Гермиона.

— Я пытался приготовить тебе чай.

— Ты пытался уничтожить мою кухню.

— Если это твоя кухня, почему она оборудована так, будто здесь живёт отшельник, который боится цивилизации?

— Потому что цивилизация в виде тебя только что едва не сварила мне столешницу.

Он посмотрел на мокрый рукав, затем на неё и рассмеялся. Гермиона тоже засмеялась, хотя пыталась сохранить серьёзное выражение лица. Она поднялась с пола, забрала у него чайник и велела сесть, пока он не решил приготовить ужин. Драко подчинился, устроился на краю стула и принялся рассматривать её записи. В какой-то момент он спросил, почему она до сих пор хранит старую фотографию, на которой были запечатлены Гарри, Рон и она сама в школьные годы. Гермиона ответила, что не собирается выбрасывать собственную жизнь только потому, что некоторые её части закончились плохо. Драко долго смотрел на фотографию, а потом сказал, что это, вероятно, разумно. Воспоминание завершилось на том, как Гермиона поставила перед ним чашку чая и села рядом, чтобы продолжить разговор о книге, которую они оба читали.

Настоящая Гермиона сидела неподвижно. Она узнала квартиру, узнала стол, на котором до сих пор оставались царапины от неудачного эксперимента с заклинанием для сортировки документов, и даже вспомнила тот старый чайник, который в конце концов пришлось выбросить. Но самого вечера в её памяти не существовало. Она не помнила, что Драко приходил к ней домой, не помнила, что готовила для него чай, и не помнила, как он сидел на её кухне, закатав рукава, будто имел полное право находиться там. Это не было обычным забыванием мелких деталей. Она могла не вспомнить конкретную фразу или последовательность действий, но не могла объяснить отсутствие целого вечера, который явно имел для неё эмоциональное значение.

— Почему я не помню этого? — спросила она, прежде чем успела остановить себя.

Драко посмотрел на неё.

— Потому что вы тогда решили, что лучше не помнить.

— Я никогда не удаляла собственные воспоминания.

— Я знаю.

— Тогда что вы имеете в виду?

Он помолчал, и Гермиона увидела, как его пальцы сжались на подлокотнике кресла.

— Вы не удаляли их магически, — сказал он. — Вы просто перестали к ним возвращаться. Потом прошло время, появились другие события, другие люди, другие заботы. Некоторые воспоминания сохранились, другие стали размытыми. Это происходит со всеми. Вы ничего не делали специально.

— Но вы помните.

— Пока помнил.

Она хотела спросить, почему он говорил о прошлом в прошедшем времени, словно уже лишился большей его части, но вовремя остановилась. Драко не был обязан отвечать на каждый её вопрос, а она не имела права превращать обследование в допрос. Однако теперь перед ней лежали два воспоминания, в которых они были ближе, чем она могла себе представить. Они не выглядели людьми, случайно встретившимися на работе. Между ними существовала привычка разговаривать, спорить, делиться книгами и проводить время в доме друг друга. Они знали, как друг друга раздражать, и, судя по всему, умели мириться без долгих объяснений. Это ещё не доказывало, что они были влюблены, но уже не позволяло считать их отношения обычным знакомством.

— Мне нужно увидеть последний фрагмент, — сказала Гермиона. — Тот, который связан с завершением ваших отношений.

Драко не ответил сразу. Он посмотрел на третий сосуд, стоявший ближе к краю стола, и впервые за всё время Гермиона заметила в его лице что-то похожее на страх. Не сильный, не настолько заметный, чтобы посторонний человек обратил на него внимание, но достаточно ясный, чтобы она поняла: именно этот фрагмент он не хотел показывать. Он не отодвинул сосуд, не потребовал прекратить обследование и не попытался забрать документы. Просто сидел молча, словно решал, готов ли позволить чужому человеку увидеть то, что сам собирался уничтожить.

— Вы можете отказаться, — сказала Гермиона. — Без вашего согласия я не буду открывать запись.

— Я знаю.

— И если мы остановимся сейчас, это не повлияет на ваше право обратиться за процедурой в дальнейшем.

— Я знаю, Грейнджер.

Он произнёс её фамилию иначе, чем прежде. Без официальной дистанции, без раздражения, почти устало. Гермиона не стала делать вид, что не заметила.

— Тогда зачем вы пришли?

Драко посмотрел ей прямо в глаза. На этот раз он не отвёл взгляда и не попытался спрятаться за привычной сдержанностью.

— Потому что я устал помнить один и тот же вечер, — сказал он. — И потому что, если я не закончу это сейчас, то, вероятно, никогда не закончу.

Он подписал разрешение на просмотр последнего фрагмента и положил перо на стол.

Гермиона произнесла диагностическое заклинание. Серебристый туман поднялся над сосудом, сначала образовав тонкое кольцо, затем постепенно заполнив пространство между ними. В комнате появился мягкий свет, и на мгновение Гермиона почувствовала запах дождя, мокрой ткани и старой бумаги. Она увидела комнату, которую узнала не сразу, потому что за пять лет в ней многое изменилось. Это была небольшая гостиная в доме Малфоев, не парадная и не предназначенная для приёмов, а та, в которой когда-то жила Нарцисса после войны, когда поместье ещё оставалось под надзором Министерства и часть комнат была закрыта для посещения. За окном темнело, на столе стояли две чашки, а возле камина лежала раскрытая книга. Гермиона сидела на диване, поджав ноги, и смотрела на Драко, который стоял у окна, держа в руке письмо.

Он выглядел моложе, чем в предыдущих воспоминаниях, хотя прошло всего несколько недель. Его лицо было бледным, волосы растрёпаны, а рубашка застёгнута неправильно, будто он одевался в спешке. Гермиона помнила этот дом. Помнила запах камня, холодные коридоры и тяжёлые шторы, которые почти не пропускали свет. Но она не помнила, чтобы сидела здесь одна с Драко, и не понимала, почему в её собственном воспоминании он выглядел так, словно только что узнал о чём-то страшном.

— Ты не можешь всё время жить так, будто каждый разговор — это допрос, — сказала Гермиона из записи.

Драко не ответил. Он смотрел на письмо, сжимая его так сильно, что бумага смялась в пальцах.

— Я не прошу тебя рассказать мне всё, что произошло в этом доме, — продолжила она. — Я не требую, чтобы ты оправдывался за свою семью или за то, что делал во время войны. Но если ты хочешь, чтобы я оставалась рядом, ты должен хотя бы иногда позволять мне понимать, что с тобой происходит.

— Я не знаю, как это сделать.

— Тогда научись.

— Ты говоришь так, будто это просто.

— Нет, Драко. Я говорю так, будто это необходимо.

Он наконец поднял голову. Гермиона увидела, как он пытается что-то сказать, но слова не складываются в предложение. В его лице не было привычного высокомерия, не было и того холодного спокойствия, с которым он отвечал на вопросы в Министерстве. Перед ней стоял человек, который не знал, что делать со своей собственной жизнью, и впервые не пытался убедить окружающих, что всё находится под контролем.

— Я не умею быть тем, кем ты хочешь меня видеть, — произнёс он.

Гермиона в воспоминании медленно выдохнула.

— Я не хочу, чтобы ты был кем-то другим.

— Ты хочешь, чтобы я перестал быть тем, кем я был.

— Это не одно и то же.

— Для меня одно.

Он положил письмо на стол и отвернулся. Гермиона поднялась с дивана, подошла к нему и остановилась в нескольких шагах. Она не пыталась прикоснуться к нему, не просила посмотреть на неё и не произносила утешительных слов, которые ничего не могли изменить. Она просто стояла рядом, ожидая, пока он сам решит, способен ли продолжить разговор.

— Я не могу прожить за тебя твою жизнь, — сказала она. — И не могу каждый раз доказывать тебе, что ты имеешь право быть человеком, даже если однажды сделал что-то ужасное. Это должен решить ты сам.

— А если я не смогу?

— Тогда тебе придётся жить с этим знанием. Как всем остальным.

Драко коротко усмехнулся, но в этом звуке не было веселья.

— Ты всегда умеешь сказать что-нибудь обнадёживающее.

— Я не обещала, что будет легко.

— Нет. Ты обещала, что будешь честной.

Гермиона опустила взгляд. В комнате стало тихо. За окном дождь стекал по стеклу, а в камине осыпался уголь, оставляя на каменной решётке тонкую полоску пепла. Настоящая Гермиона почувствовала, как внутри поднимается тревога, потому что теперь она понимала: этот разговор не был случайной ссорой. Они уже прошли этап, когда могли прятаться за работой, книгами и взаимными колкостями. Они знали друг друга достаточно хорошо, чтобы понимать, где заканчиваются оправдания и начинаются настоящие решения. И сейчас Гермиона из прошлого стояла перед человеком, которого любила, хотя ещё не произнесла этого вслух.

Драко повернулся к ней.

— Я не прошу тебя остаться из жалости, — сказал он. — И не прошу забыть, кем я был. Я просто не знаю, что мне делать, если ты уйдёшь.

Гермиона долго смотрела на него. Затем сделала шаг вперёд и осторожно взяла его за руку.

— Ты будешь жить, — ответила она. — Сначала плохо, потом, возможно, лучше. Ты будешь злиться, ошибаться, говорить вещи, о которых пожалеешь, и однажды обнаружишь, что можешь проснуться утром, не думая обо мне. Это не будет предательством. Это будет означать, что ты продолжаешь жить.

Драко закрыл глаза. Он не сжал её руку сильнее, не попытался притянуть к себе и не стал просить обещаний. Он просто стоял рядом, позволяя ей держать его за руку, словно это было единственное, что он мог принять, не чувствуя себя обязанным немедленно что-то отдать взамен.

— А если я не хочу просыпаться без тебя? — спросил он.

Гермиона не ответила сразу. Она знала, что он не просит её остаться, но понимала, что именно сейчас он произнёс то, что долго скрывал даже от самого себя. Она могла бы сказать, что тоже не хочет терять его, могла бы признаться, что боится будущего, в котором они больше не будут разговаривать по вечерам, спорить о книгах и пить чай на кухне. Но она не могла обещать ему любовь только потому, что его страх был искренним. Она не могла сделать его боль своим обязательством.

— Тогда тебе придётся научиться, — сказала она.

Драко открыл глаза. Он посмотрел на неё так, словно впервые услышал ответ, которого боялся больше всего. Затем медленно кивнул и высвободил руку.

— Понятно.

— Драко…

— Нет, всё правильно. Ты ничего мне не обещала.

Он отошёл к столу, взял письмо и положил его в карман. Гермиона стояла возле окна, не зная, стоит ли подойти к нему или оставить одного. Ей хотелось сказать что-нибудь, что могло бы изменить ход разговора, но она не находила слов, которые не стали бы ложью. Драко остановился у двери и обернулся.

— Я не жалею о том, что было, — сказал он. — Просто я больше не могу жить, постоянно надеясь, что однажды этого окажется достаточно.

Он вышел, оставив её в комнате одну.

Воспоминание оборвалось не сразу. Ещё несколько секунд Гермиона видела пустую гостиную, стол с двумя чашками и письмо, которое Драко оставил возле камина. Затем изображение начало рассыпаться, будто кто-то осторожно стирал его мягкой тканью. Последним исчез свет из окна, за которым продолжал идти дождь.

Гермиона не двигалась. Она сидела за столом в собственном кабинете, глядя на пустое пространство перед собой, и пыталась понять, почему не помнила этого разговора. Она помнила, что после войны несколько раз бывала в поместье Малфоев, помнила судебные заседания, встречи в Министерстве и долгие вечера, когда пыталась разобраться в документах, связанных с деятельностью бывших сторонников Волдеморта. Но она не помнила, что была близка с Драко настолько, чтобы он мог сказать ей, что боится жизни без неё. Не помнила, что держала его за руку, что видела его растерянным, что когда-то была человеком, которому он позволял не притворяться сильным.

— Теперь вы понимаете? — спросил Драко.

Гермиона медленно повернулась к нему.

— Что именно?

— Почему я хочу забыть.

Она посмотрела на него и впервые за всё время не нашла профессионального ответа.

— Я понимаю, почему вам больно, — сказала она. — Но я не понимаю, почему вы решили, что единственный способ справиться с этим — уничтожить воспоминания.

Драко улыбнулся, и эта улыбка оказалась настолько печальной, что Гермиона пожалела о собственных словах.

— Потому что я пробовал другие способы, Грейнджер.

— Какие?

— Ждать. Работать. Встречаться с другими людьми. Делать вид, что мне всё равно. Пытаться убедить себя, что если я перестану думать о вас, то перестану чувствовать то, что чувствовал тогда. Я даже научился рассказывать эту историю так, будто она произошла с кем-то другим. Но каждый раз, когда я вспоминал тот вечер, я снова оказывался там, у окна, и понимал, что ничего не изменилось.

— Вы были вместе?

Он не ответил сразу. Гермиона поняла, что вопрос прозвучал слишком прямо, но уже не могла отступить.

— Да, — сказал Драко. — Мы были вместе.

Эти три слова изменили всё. Не потому, что Гермиона внезапно вспомнила их отношения, а потому, что теперь перед ней лежала история, в которой она сама когда-то участвовала и о которой не имела ни малейшего представления. Она смотрела на Малфоя и пыталась совместить его нынешнее лицо с человеком, которого только что видела в воспоминании. Ей хотелось спросить, сколько они были вместе, кто первым признался в чувствах, почему расстались, пытались ли они вернуться друг к другу. Но она не задала ни одного из этих вопросов. Все они были важны для неё, но не имели отношения к тому, что происходило сейчас.

— Я не помню, — сказала она наконец.

— Я знаю.

— Совсем ничего.

— Я знаю, Грейнджер.

Он произнёс её фамилию почти ласково, и от этого Гермионе стало ещё тяжелее. Она поняла, что для него её забывчивость была не новостью и не открытием. Он уже давно жил с тем, что она не помнила их общую историю, и, возможно, именно поэтому решил удалить собственную. Не потому, что хотел наказать её, не потому, что рассчитывал однажды заставить её почувствовать то же самое, а потому, что не мог больше оставаться единственным человеком, который продолжал помнить.

Гермиона опустила взгляд на капсулу. Внутри неё снова вращался серебристый туман, тихий и безмолвный. Она могла остановить процедуру, отказать в удалении и отправить Малфоя к другому специалисту. Могла попытаться убедить его сохранить воспоминания, предложить восстановление, направить на консультацию к целителю, занимающемуся эмоциональными последствиями магических вмешательств. Но ни один из этих вариантов не отвечал на главный вопрос: имела ли она право удерживать его прошлое только потому, что сама наконец захотела его узнать?

— Мне нужно время, чтобы подготовить заключение, — сказала она. — Я не могу принять решение сегодня.

— Хорошо.

— Это не означает, что я отказываю вам в процедуре. Я просто хочу убедиться, что удаление не приведёт к непредсказуемым последствиям.

— Я понимаю.

Он поднялся, убрал со стола подписанные документы и застегнул пальто. Гермиона смотрела на него и чувствовала, что разговор заканчивается слишком рано, что между ними осталось множество слов, которые никто не произнёс. Но она не могла задержать его только потому, что боялась остаться наедине с тем, что узнала.

— Малфой, — позвала она, когда он уже взялся за ручку двери.

Он обернулся.

— Если бы вы могли вернуться в тот вечер, вы поступили бы иначе?

Драко некоторое время смотрел на неё. Затем покачал головой.

— Нет.

— Даже зная, чем всё закончится?

— Именно поэтому нет.

Он вышел, и дверь закрылась за ним.

Гермиона осталась в кабинете одна. Она убрала капсулу в защитный футляр, закрыла папку и долго сидела неподвижно, пытаясь осмыслить всё, что увидела. Теперь она знала, что они были вместе, что Драко любил её и что их отношения закончились не из-за предательства или ненависти, а потому, что он не мог больше жить в ожидании того, что однажды станет человеком, которого она сможет любить без страха. Она знала, что он пытался справиться с потерей, что продолжал жить, встречался с другими людьми, работал и постепенно научился существовать без неё. И всё же этого оказалось недостаточно, чтобы забыть.

Гермиона открыла блокнот и записала заключение. Технических противопоказаний к процедуре не обнаружено. Пациент осознаёт риски, не находится под принуждением и последовательно выражает желание завершить удаление. Рекомендовано проведение последнего вмешательства после повторного подтверждения согласия.

Она поставила подпись, закрыла блокнот и поняла, что впервые за несколько дней перестала искать ответ на вопрос, почему Драко Малфой хотел забыть её. Ответ был простым и страшным одновременно: он устал жить с прошлым, в котором для неё всё закончилось гораздо раньше, чем для него.

Теперь оставалось решить, имеет ли она право что-то изменить.

Ну всё, дружище, сейчас добьём эту историю. И финал я хочу сделать не просто грустным, а таким, после которого читатель ещё посидит с открытым фанфиком и будет мысленно возвращаться к отдельным фразам. Никакого внезапного возвращения памяти, никакого волшебного письма, которое всё исправит, и никакого примирения, случившегося потому, что героям положено быть вместе. Драко действительно получит то, за чем пришёл. А Гермиона останется с правдой, которую нельзя ни вернуть, ни разделить с человеком, которому она принадлежала.

В заключении Гермионы Грейнджер стояла подпись, и именно она не позволяла ей спокойно закрыть дело. Всё остальное было предельно ясно: Драко Малфой дееспособен, решение принимает самостоятельно, признаков принуждения не обнаружено, противопоказаний к проведению процедуры нет. Его желание последовательно, причины понятны, риски разъяснены. Если бы речь шла о любом другом пациенте, Гермиона закончила бы оформление за десять минут, передала документы в архив и вернулась к работе. Она сама годами добивалась того, чтобы право распоряжаться собственной памятью перестали считать чем-то постыдным, чтобы Министерство не могло удерживать воспоминания человека под предлогом заботы о его благополучии, а целители не получали возможности решать за пациентов, какую боль те обязаны вынести ради собственного будущего. Теперь перед ней сидел человек, который воспользовался именно тем правом, которое она защищала, и единственной причиной её сомнений было то, что его решение касалось её самой. Гермиона могла придумать десяток профессиональных объяснений, но ни одно не меняло сути: она хотела сохранить в памяти Драко Малфоя нечто, что он больше не желал помнить, потому что теперь знала, насколько дорогим это нечто когда-то было для него.

Она перечитала заключение ещё раз, поставила дату и отправила копию в отдел контроля магических вмешательств. Затем достала из нижнего ящика чистый лист и написала уведомление о завершении подготовки к процедуре. В конце добавила, что пациент вправе изменить решение вплоть до начала вмешательства, после чего несколько секунд смотрела на последнюю строку. Она написала её автоматически, привычным почерком, но теперь слова казались почти издевательскими. Разумеется, он мог передумать. Разумеется, у него оставалось право остановить процедуру. Однако Гермиона уже видела человека, который пять лет пытался жить с воспоминанием о женщине, не помнившей их общей жизни, и который в конце концов решил, что больше не желает быть хранителем истории, в которой для него одного оставалось слишком много чувств. Она не знала, сколько раз он возвращался мыслями к той гостиной, к дождю за окном, к её руке в своей руке, к последним словам, после которых они перестали быть парой. Не знала, сколько раз он представлял, что мог бы сказать иначе, и сколько раз убеждал себя, что никакие другие слова не изменили бы исхода. Но она знала, что он пришёл к ней не в первый день своей боли. Он пришёл после пяти лет, в течение которых у него была возможность передумать.

Уведомление она отправила в тот же вечер. Ответ пришёл через семь минут.

«Подтверждаю согласие. В назначенное время буду в кабинете».

Ни приветствия, ни подписи, хотя она прекрасно знала, от кого пришло сообщение. Гермиона закрыла окно переписки и убрала палочку. На улице уже стемнело, в коридорах Министерства почти не осталось сотрудников, а из кабинета напротив доносился негромкий голос уборщика, который ругался с зачарованной шваброй. Гермиона собрала бумаги, выключила свет и вышла из кабинета. Она не собиралась писать Драко ещё раз, не собиралась звонить ему домой или искать предлог для дополнительной встречи. Она сделала всё, что могла сделать как специалист, и теперь должна была уважать его решение. И всё же по дороге домой она поймала себя на мысли, что впервые за много лет боится следующего рабочего дня. Не из-за сложной процедуры, не из-за возможных осложнений и даже не из-за того, что ей придётся наблюдать за человеком, добровольно отказывающимся от части собственной жизни. Она боялась того момента, когда Драко Малфой посмотрит на неё после вмешательства и не узнает.

Он пришёл ровно в десять.

Гермиона заметила его через стеклянную перегородку и на несколько секунд осталась стоять у стола, держа в руке папку. Драко был одет так же аккуратно, как в день их первой встречи, но теперь на нём было тёмное пальто, а в руках он держал небольшую книгу в потёртой обложке. Она узнала её сразу. Это было то самое издание, которое он обещал принести ей в библиотеку в воспоминании, с которого началось их обследование. Книга, о которой они спорили за столом, пока за окнами темнело и министерские служащие собирались домой. Гермиона не знала, откуда она у него, и не решилась спросить. Возможно, он купил её ещё тогда. Возможно, нашёл среди вещей, которые давно собирался разобрать. Возможно, всё это время книга лежала на полке, пока он пытался решить, что делать с теми годами, которые она олицетворяла. Драко вошёл, поздоровался и положил книгу на край стола.

— Я решил вернуть её вам, — сказал он.

Гермиона посмотрела на обложку.

— Она моя?

— Нет. Моя.

— Тогда почему вы отдаёте её мне?

Драко слегка пожал плечами, словно сам не считал это решение особенно важным.

— Она была связана с тем, что мы обсуждали. Я подумал, что после сегодняшнего дня мне незачем её хранить.

Гермиона осторожно взяла книгу. На корешке остались мелкие царапины, а нижний угол обложки был загнут. Она провела пальцем по краю, пытаясь вспомнить, когда впервые держала её в руках. Ничего. Только смутное ощущение знакомой бумаги и неприятное понимание, что она когда-то знала эту книгу почти так же хорошо, как человека, который теперь собирался забыть её.

— Вы уверены, что хотите сделать это сегодня? — спросила она.

— Да.

— Я обязана повторить: после завершения процедуры восстановление воспоминаний может оказаться невозможным. Даже если технически удастся обнаружить отдельные фрагменты, мы не сможем гарантировать, что они вернутся в прежнем виде. Вы можете сохранить знания о фактах, людях и событиях, но утратить эмоциональные связи, которые придавали им значение. Вы будете помнить, что учились в Хогвартсе, что участвовали в войне, что работали в Министерстве. Но некоторые люди и периоды жизни могут перестать вызывать у вас те чувства, которые вы испытывали раньше. Вы понимаете это?

— Понимаю.

— И вы хотите удалить оставшийся фрагмент тоже?

Драко посмотрел на книгу в её руках.

— Да.

Гермиона медленно положила её на стол. Это был последний момент, когда она могла попросить его объяснить своё решение ещё раз, хотя понимала, что никакое объяснение не изменит его. Она могла спросить, не надеется ли он, что вместе с воспоминаниями исчезнет боль. Могла напомнить, что память не является единственным источником страдания и что даже после удаления человек иногда продолжает испытывать необъяснимую тоску по чему-то, чему больше не способен дать название. Могла рассказать о пациентах, которые спустя годы приходили с просьбой восстановить то, что когда-то сами уничтожили. Но Драко уже знал обо всём этом. Он изучил материалы, прошёл две процедуры и несколько раз подтвердил согласие. Повторять предупреждения лишь для того, чтобы отсрочить неизбежное, было бы не заботой, а попыткой навязать ему собственное желание.

— Хорошо, — сказала Гермиона. — Тогда начнём.

Она провела его в процедурную комнату, где всё было подготовлено заранее. Помещение отличалось от обычного кабинета отсутствием окон и мягким рассеянным светом, который не создавал резких теней. В центре стояло широкое кресло с подголовником, рядом находился стол для магических сосудов, а вдоль стены располагались шкафы с инструментами и защитными амулетами. Гермиона попросила Драко снять пальто и сесть, проверила его состояние диагностическим заклинанием и сверила показания с предыдущими записями. Магическая структура памяти оставалась стабильной, следов повреждения не обнаружено, признаков внешнего вмешательства не было. Она задавала стандартные вопросы, записывала ответы и старалась не смотреть на книгу, которую оставила на своём столе. Драко отвечал спокойно, без раздражения, иногда даже уточнял формулировки, если считал вопрос недостаточно точным. Он не выглядел человеком, который пришёл на собственную казнь. Он выглядел человеком, который долго откладывал неприятную работу и наконец решил закончить её до того, как найдётся очередная причина перенести срок.

Когда все проверки были завершены, Гермиона поставила рядом с креслом небольшой серебряный сосуд и попросила его закрыть глаза. Ей предстояло извлечь последние эмоциональные связи, оставшиеся между сохранённым фрагментом и остальной областью памяти, затем отделить их от фактических сведений и удалить те структуры, которые пациент указал в согласии. Это была сложная, но хорошо изученная процедура. Главная опасность заключалась не в самом извлечении, а в попытке отделить воспоминания друг от друга так, чтобы не повредить соседние участки. Драко мог забыть не только конкретные разговоры с Гермионой, но и некоторые обстоятельства тех лет, если они были тесно связаны с ней. Гермиона предупредила его об этом ещё на первой встрече, и он согласился. Теперь оставалось выполнить работу максимально точно.

— Прежде чем мы начнём, я должна задать последний вопрос, — сказала она. — Вы хотите сохранить какие-нибудь воспоминания, связанные с мисс Грейнджер?

Драко открыл глаза.

На секунду Гермиона пожалела, что задала этот вопрос. Не потому, что он был неуместным, а потому, что впервые за всё время она назвала себя так, словно речь шла о совершенно постороннем человеке. Она могла бы спросить о конкретном периоде, об отдельных событиях или о тех фрагментах, которые ещё не были удалены, но вместо этого произнесла собственную фамилию, как будто пыталась напомнить ему, что человек, сидящий напротив, всё ещё существует вне его памяти.

— Нет, — ответил Драко.

— Даже тот вечер в библиотеке?

— Особенно тот вечер в библиотеке.

Гермиона почувствовала, как внутри что-то оборвалось, но не позволила себе изменить выражение лица. Она кивнула, сделала последнюю запись и произнесла заклинание начала процедуры.

Серебристый свет поднялся от сосуда и медленно окружил голову Драко. Гермиона видела, как тонкие нити магии соединяются с его висками, как в воздухе появляются едва различимые образы, как память начинает отделяться от сознания, сохраняя последовательность событий. Первым возникла библиотека Министерства. Два светильника, деревянный стол, раскрытая книга, её собственное лицо, склонённое над страницами. Драко в воспоминании улыбался, а Гермиона что-то говорила ему, раздражённо размахивая пером. Затем изображение сменилось: маленькая кухня, старый чайник, мокрый рукав рубашки, две чашки на столе. Потом — гостиная в доме Малфоев, дождь за окном, смятая бумага в его руке и её пальцы, осторожно сжавшие его ладонь. Все эти сцены возникали одна за другой, и Гермиона понимала, что видит не просто отдельные эпизоды, а целую жизнь, в которой она занимала гораздо больше места, чем могла представить.

Она увидела, как Драко впервые пришёл к ней на работу с книгой под мышкой и сделал вид, что случайно оказался в библиотеке. Увидела, как они сидели в кафе после заседания, как Гермиона рассказывала ему о своём очередном споре с Роном, а Драко слушал, не перебивая, хотя на лице у него было написано, что он считает обоих участников конфликта одинаково невыносимыми. Увидела, как он однажды оставил на её столе завтрак, потому что она забыла поесть перед важным совещанием, и как она потом полчаса ругалась на него за то, что он разговаривал с её начальником так, будто имел право решать, сколько часов она должна работать. Увидела их прогулку по Косой аллее, во время которой Драко остановился возле книжной лавки и купил ей издание, которое она искала несколько месяцев. Увидела, как они стояли под одним зонтом, спорили о погоде и одновременно пытались не рассмеяться, когда порыв ветра вывернул зонт наизнанку. Увидела, как он смотрел на неё, когда она говорила, и как она сама, не замечая этого, поворачивалась к нему всем телом, стоило ему произнести её имя.

Ничего из этого не было грандиозным. В их истории не было великих признаний под звёздами, героических жертв или событий, которые можно было бы описать одним предложением и навсегда запомнить. Их любовь складывалась из мелочей, из привычки делиться новостями, из чашек чая, оставленных на столе, из книг, которые они передавали друг другу, из раздражённых сообщений посреди рабочего дня и из коротких встреч, которые постепенно становились важнее всего остального. Гермиона увидела, как Драко научился распознавать её настроение по тому, как она закрывала дверь кабинета, как она запоминала, какой чай он предпочитает, и как однажды он пришёл к ней после тяжёлого заседания, ничего не сказал, а просто сел рядом, пока она не перестала злиться. Она увидела, как они смеялись, как спорили, как молчали, как учились находиться рядом, не пытаясь исправить друг друга. И чем больше воспоминаний проходило перед ней, тем яснее становилось, почему Драко так долго не мог отпустить прошлое. Он терял не один счастливый вечер и не одну женщину, которую когда-то любил. Он терял привычный мир, в котором существовал человек, знавший его не только как Малфоя, не только как бывшего Пожирателя смерти и не только как мужчину, пытавшегося искупить ошибки своей семьи, но и как человека, который мог обжечься о чайник, забыть книгу на работе и рассмеяться над глупой шуткой.

Гермиона продолжала процедуру, не позволяя себе задерживаться на отдельных сценах. Она не имела права выбирать, какие воспоминания должны остаться, и не могла превратить работу в попытку сохранить хотя бы одну часть их общей жизни. Магические нити постепенно отделяли эмоциональные связи от фактических следов, и каждый новый фрагмент исчезал из структуры памяти, оставляя после себя пустоту, которую невозможно было увидеть обычным зрением. Она следила за показаниями, проверяла устойчивость сознания Драко и время от времени задавала ему короткие вопросы, чтобы убедиться, что он остаётся в контакте с реальностью. Он отвечал спокойно. Иногда его пальцы слегка двигались, будто он пытался удержать что-то, ускользавшее из рук, но затем снова замирали. На его лице не было боли, однако Гермиона знала, что отсутствие физического страдания не означает отсутствия потери. Магия не вырывала воспоминания силой. Она постепенно отделяла их от человека, который больше не хотел их хранить.

Когда процедура приблизилась к концу, в серебристом сосуде остался последний фрагмент. Тот самый, с которого всё началось: четыре минуты и семнадцать секунд в библиотеке Министерства. Гермиона остановила заклинание и посмотрела на Драко.

— Остался один фрагмент, — сказала она. — Тот, который вы просили сохранить после первой процедуры. Я могу удалить его сейчас, как вы указали в согласии. Но прежде чем продолжить, хочу убедиться, что вы всё ещё принимаете это решение.

Драко открыл глаза. Несколько секунд он смотрел на неё, словно пытался понять, почему она остановилась, затем перевёл взгляд на сосуд. Внутри мерцала библиотека, стол, две чашки, раскрытая книга и молодая Гермиона, которая смеялась над чем-то, сказанным им. Он смотрел на это изображение долго, и Гермиона не торопила его. Она не знала, что именно он видел в последние секунды перед тем, как память перестанет принадлежать ему, но понимала, что этот фрагмент был для него последним доказательством того, что когда-то между ними существовало нечто настоящее.

— Да, — сказал он наконец. — Удаляйте.

Гермиона не сразу подняла палочку. Ей хотелось спросить, уверен ли он, не хочет ли оставить хотя бы эту маленькую часть прошлого, не боится ли однажды пожалеть о том, что уничтожил её. Но все эти вопросы уже были заданы, прямо или косвенно, и на каждый из них он ответил. Она не могла требовать от него повторного объяснения только потому, что сама не была готова отпустить то, чего никогда не помнила.

— Хорошо, — сказала она.

Она произнесла последнее заклинание.

Серебристый туман над сосудом дрогнул. Изображение библиотеки начало тускнеть, сначала исчезли дальние полки, затем светильники, потом стол и раскрытая книга. Последними остались две фигуры, сидевшие друг напротив друга. Молодая Гермиона что-то говорила, а Драко смотрел на неё с такой мягкой улыбкой, что настоящая Гермиона почувствовала, как по щеке скатилась слеза. Она не заметила, когда начала плакать, и не стала вытирать лицо. Ей не хотелось превращать этот момент в нечто торжественное или пытаться придать ему смысл, которого он не имел. Она просто смотрела, как исчезает чужая память о ней, и понимала, что это не её история для сохранения. Она могла помнить её теперь, могла записать каждый эпизод, могла попытаться восстановить собственные воспоминания по косвенным следам, но не имела права удерживать Драко в прошлом только потому, что сама наконец захотела узнать, каким оно было.

Изображение исчезло.

Сосуд стал прозрачным и пустым.

Гермиона опустила палочку и проверила состояние пациента. Драко сидел неподвижно, глаза были закрыты, дыхание оставалось ровным. Она наложила диагностическое заклинание, дождалась подтверждения завершения процедуры и осторожно коснулась его плеча.

— Мистер Малфой? Вы меня слышите?

Он открыл глаза.

Несколько секунд он смотрел на потолок, затем медленно повернул голову к ней. В его взгляде не было ни страха, ни удивления, ни той усталой печали, которую она видела раньше. Он выглядел немного растерянным, как человек, проснувшийся после долгого сна в незнакомом помещении, но быстро собрался и сел ровнее.

— Всё закончилось? — спросил он.

— Да. Процедура прошла успешно. Вам потребуется несколько минут, чтобы восстановиться, после чего вы сможете уйти. Я рекомендую сегодня не использовать сложные заклинания и избегать ситуаций, требующих повышенной концентрации.

— Хорошо.

Он посмотрел на свои руки, затем на сосуд, стоявший рядом с креслом. Гермиона наблюдала за ним, стараясь не вмешиваться в естественный процесс возвращения к обычному состоянию. Она знала, что в ближайшие минуты он может почувствовать слабость, головокружение или эмоциональную пустоту. Возможно, возникнет ощущение, что он что-то забыл, но не сможет понять, что именно. Возможно, он не почувствует ничего необычного. Реакции на подобные вмешательства различались, и предсказать их заранее было невозможно.

— Скажите, — произнёс Драко, — мы раньше встречались?

Гермиона замерла.

Он смотрел на неё вежливо, без подозрения и без попытки скрыть вопрос за иронией. В его голосе не было ничего, кроме обычного любопытства человека, который разговаривает с незнакомым специалистом и пытается понять, откуда ему знакомо лицо собеседника. Гермиона могла бы ответить, что они встречались много раз, что были знакомы ещё со школы, что после войны работали вместе, что она приходила к нему домой, а он сидел на её кухне и пытался приготовить чай. Могла бы рассказать, что они любили друг друга, что он держал её за руку в тот вечер, когда боялся остаться один, и что она не смогла обещать ему вечность, потому что не хотела лгать. Она могла бы вернуть ему целую историю, которую он только что решил забыть, одним честным ответом.

Но он не спрашивал, кем она была для него. Он спрашивал, встречались ли они раньше.

— Да, — ответила Гермиона. — Мы были знакомы.

Драко слегка нахмурился, пытаясь найти в памяти хоть что-нибудь, что могло бы подтвердить её слова.

— По работе?

Она почувствовала, как сжалось горло.

— В том числе.

— Понятно.

Он принял ответ без дальнейших вопросов. Не потому, что поверил ей безоговорочно, а потому, что не видел причин сомневаться в словах специалиста. Гермиона помогла ему подняться, проверила, не кружится ли у него голова, и проводила к столу, где лежали его документы. Драко взял пальто, надел его и застегнул верхнюю пуговицу. Движения были привычными, спокойными, и в них не осталось ничего, что могло бы напомнить ей о человеке, которого она видела в воспоминаниях. Он поблагодарил её за работу, уточнил, когда сможет получить копию заключения, и выслушал рекомендации по восстановлению. Всё происходило совершенно обыкновенно, и именно эта обыкновенность оказалась невыносимой. Она ожидала, что после удаления воспоминаний наступит какая-то особенная тишина, что воздух изменится или что Драко хотя бы на мгновение почувствует потерю. Но ничего не произошло. Он просто стоял перед ней, готовый уйти, и не знал, что ещё несколько минут назад она была человеком, которого он любил.

У двери он остановился и обернулся.

— Простите, — сказал он. — Возможно, вопрос покажется странным, но вы выглядите так, словно эта процедура далась вам тяжелее, чем мне.

Гермиона посмотрела на него. Она могла бы сказать правду, но не знала, что именно это даст ему. Он не помнил их отношений, не хотел их возвращать и не нуждался в дополнительной информации, которая могла бы снова связать его с прошлым. Рассказав ему всё сейчас, она, возможно, заставила бы его почувствовать ответственность за её боль, хотя он ничего ей не обещал и ничего у неё не отнимал намеренно. Она не хотела превращать его освобождение в новую обязанность.

— Я всегда серьёзно отношусь к своей работе, — ответила она.

— Это похвально.

Он улыбнулся — вежливо, почти незаметно, как улыбаются людям, которых больше не придётся видеть после завершения дела.

— Благодарю вас, мисс Грейнджер.

Она не помнила, когда в последний раз слышала от него своё имя в такой интонации. Раньше в нём было раздражение, насмешка, нежность, иногда усталость, иногда то особенное тепло, которое появлялось, когда они оставались вдвоём и ему больше не требовалось притворяться кем-то другим. Теперь её фамилия была просто фамилией. Он произнёс её, потому что прочитал на табличке возле двери.

— Всего доброго, мистер Малфой, — сказала Гермиона.

Драко кивнул и вышел.

Она осталась стоять у двери, слушая его шаги в коридоре. Они постепенно удалялись, затем стихли совсем. Гермиона закрыла дверь, вернулась к столу и несколько минут смотрела на пустой сосуд. В нём больше не было ни библиотеки, ни смеха, ни старой книги, ни двух чашек на столе. Не было доказательств того, что когда-то они были вместе, кроме документов, которые она могла сохранить в архиве, и её собственной памяти, которая теперь стала единственным местом, где продолжала существовать их история.

Она села, открыла журнал процедуры и внесла последнюю запись: «Удаление завершено. Осложнений не выявлено. Пациент покинул кабинет в удовлетворительном состоянии».

Затем закрыла журнал.

Только после этого она позволила себе заплакать.

Прошло три недели.

Драко Малфой не вернулся в Министерство, чтобы оспорить результаты процедуры, не запросил дополнительных обследований и не прислал вопросов относительно последствий вмешательства. Его дело было закрыто, документы переданы в архив, а в электронной системе напротив его фамилии появилась отметка о завершении курса. Гермиона продолжала работать, принимала пациентов, проводила консультации и подписывала заключения. Иногда ей казалось, что она постепенно привыкает к отсутствию Драко в собственной жизни, хотя это было нелепо: он никогда не был частью её повседневности в том виде, в каком она могла бы вспомнить. Она не знала, как часто они встречались, что делали в выходные, о чём разговаривали по вечерам и как именно закончились их отношения. Она знала только то, что увидела в извлечённых воспоминаниях, и то, что смогла восстановить по документам. Этого оказалось достаточно, чтобы понять глубину потери, но недостаточно, чтобы вернуть себе собственное прошлое.

Она несколько раз пыталась найти старые письма, записи или фотографии, которые могли бы помочь восстановить события 2004 года. В архиве Министерства сохранились рабочие документы, но личной переписки не было. В старой квартире она обнаружила коробку с книгами, которые давно не открывала, и среди них — несколько изданий с пометками на полях. Почерк на некоторых страницах принадлежал ей, на других — Драко. Она узнала его сразу, хотя не могла вспомнить, когда он писал эти заметки. На полях одного из томов стояло короткое замечание: «Грейнджер снова считает, что если прочитать достаточно книг, мир наконец начнёт вести себя разумно». Ниже её рукой было добавлено: «Малфой снова считает, что сарказм заменяет аргументы». Гермиона долго смотрела на эти строки, а затем закрыла книгу и убрала её обратно в коробку. Она не стала перечитывать остальные пометки. Ей не хотелось превращать собственную жизнь в расследование, в котором она должна была собрать все улики, чтобы доказать себе, что когда-то любила человека, которого теперь не могла вспомнить.

Однажды в конце ноября она вышла из Министерства позже обычного и решила пройтись пешком до ближайшей остановки. Дождь закончился, на тротуарах блестела вода, а витрины магазинов отражали жёлтый свет фонарей. Гермиона остановилась возле книжной лавки, куда иногда заходила после работы, и увидела за стеклом знакомое издание. Тот самый том, который Драко принёс ей в день процедуры. На мгновение ей показалось, что она снова находится в кабинете, видит его у двери и слышит, как он спрашивает, встречались ли они раньше. Она вошла в магазин, нашла книгу на полке и раскрыла её на случайной странице. Внутри не было ни записки, ни посвящения, ни спрятанного письма. Только обычный печатный текст и несколько страниц, на которых кто-то когда-то оставил карандашные пометки.

Гермиона купила книгу.

Дома она поставила её на полку рядом с остальными и долго не могла решить, стоит ли читать. В конце концов села в кресло, раскрыла первую страницу и начала. Текст оказался сложнее, чем она ожидала, но постепенно её внимание захватили рассуждения автора, и впервые за несколько недель она смогла провести вечер, не возвращаясь мыслями к делу № 731. Когда часы пробили одиннадцать, Гермиона закрыла книгу, поставила её на стол и обнаружила, что улыбается. Не потому, что вспомнила Драко, и не потому, что почувствовала его присутствие. Просто одна из мыслей в книге показалась ей смешной, и она представила, как он мог бы её прокомментировать.

Улыбка исчезла не сразу.

Она не стала ругать себя за это. Не стала искать объяснений и не пыталась убедить себя, что случайная мысль означает нечто большее. Гермиона погасила свет, убрала чашку и легла спать. На следующий день у неё было назначено четыре приёма, предстояло подготовить отчёт и закончить исследование, которое она откладывала почти месяц. Жизнь продолжалась, хотя теперь она знала, что иногда самые важные её части исчезают не в момент расставания, а гораздо позже, когда человек, с которым ты делил прошлое, перестаёт помнить, что когда-то был рядом.

В начале декабря она встретила Драко случайно.

Это произошло в небольшом кафе недалеко от Министерства. Гермиона зашла туда после работы, чтобы купить кофе, и увидела его возле окна. Он сидел один, читал газету и время от времени поглядывал на улицу. На столе стояла чашка, рядом лежал телефон и раскрытый блокнот. Он выглядел спокойным, даже немного довольным, словно в последние недели у него наконец появилось время на вещи, которые раньше откладывались из-за работы. Гермиона остановилась возле стойки, и несколько секунд ей казалось, что она должна немедленно уйти. Она не хотела нарушать его покой, не хотела заставлять его разговаривать с человеком, которого он не помнил, и не хотела проверять, осталось ли в нём хоть что-нибудь от прежнего Драко. Но он поднял голову, заметил её и вежливо улыбнулся.

— Мисс Грейнджер, — сказал он. — Добрый вечер.

— Добрый вечер, мистер Малфой.

Она могла бы заказать кофе и уйти, но он указал на свободный стул напротив себя.

— Вы не против присесть? Я как раз собирался заканчивать.

Гермиона посмотрела на стул, затем на него. Она не знала, зачем он приглашает её. Возможно, из вежливости. Возможно, ему действительно хотелось поговорить. Возможно, после процедуры он не испытывал к ней ничего, кроме обычного расположения к бывшей коллеге, с которой однажды пересекался по работе. Она села.

— Как вы себя чувствуете? — спросила она.

— Хорошо, спасибо. Никаких неприятных последствий не заметил. Иногда кажется, что я забыл что-то важное, но это быстро проходит. Целитель предупредил, что подобные ощущения могут возникать первое время.

— Это нормально. Если они станут чаще или начнут мешать повседневной жизни, обратитесь к специалисту.

— Обязательно.

Он отложил газету и посмотрел на неё с лёгким любопытством.

— Вы давно работаете в отделе памяти?

— Достаточно давно.

— Вам нравится эта работа?

Гермиона задумалась.

— Не всегда. Но я считаю её важной.

— Понимаю. Должно быть, непросто каждый день иметь дело с чужими воспоминаниями.

— Иногда непросто.

— Особенно когда человек просит удалить то, что сам считает важным?

Она посмотрела на него. Драко говорил спокойно, не подозревая, что именно этот вопрос когда-то стал причиной её бессонных ночей. Он не пытался проверить её реакцию, не искал скрытого смысла и не ожидал определённого ответа. Просто рассуждал о работе, которая показалась ему необычной.

— Да, — сказала Гермиона. — Особенно тогда.

Он кивнул и снова посмотрел в окно. Несколько секунд они молчали. Гермиона могла бы спросить, что изменилось в его жизни после процедуры, стал ли он лучше спать, перестал ли возвращаться мыслями к прошлому, чувствует ли себя свободнее. Но она не имела права превращать случайную встречу в продолжение обследования. Он больше не был её пациентом, и она не собиралась искать в его поведении подтверждение того, что приняла правильное решение.

— Вы часто бываете здесь? — спросил он.

— Иногда.

— Хорошее место. Кофе лучше, чем в Министерстве.

— Это несложно.

Он рассмеялся.

И Гермиона вдруг поняла, что раньше он смеялся точно так же. Не громко, не демонстративно, а коротко, с едва заметным наклоном головы. Она помнила это по воспоминаниям, но теперь впервые услышала в настоящем времени. На мгновение ей показалось, что прошлое и настоящее соприкоснулись, что перед ней снова тот человек, который сидел с ней за библиотечным столом, спорил о книгах и пытался приготовить чай. Но Драко уже снова смотрел в газету, и она поняла, что сходство существует только для неё.

Он допил кофе, убрал блокнот в сумку и поднялся.

— Было приятно поговорить с вами, мисс Грейнджер.

— Мне тоже.

— Возможно, ещё увидимся.

— Возможно.

Он надел пальто, пожелал ей хорошего вечера и вышел на улицу. Гермиона смотрела, как он пересекает тротуар, останавливается возле перехода и исчезает за потоком прохожих. Она не пошла следом. Не окликнула его. Не попыталась напомнить о книге, которую он когда-то принёс ей, или о том вечере, когда они сидели на кухне и спорили о том, кто из них хуже обращается с бытовыми приборами. Она не сказала, что они были вместе, что он любил её и что однажды она держала его за руку, когда он боялся остаться один. Всё это осталось в прошлом, и теперь только она знала, каким оно было.

Гермиона допила кофе и вышла из кафе.

На улице было холодно. Она подняла воротник пальто и направилась к остановке, думая о том, что иногда любовь не заканчивается ненавистью, изменой или даже расставанием. Иногда она заканчивается тогда, когда один человек больше не может помнить, а другой не имеет права заставлять его вспоминать. В таком конце нет виноватых, нет злодея, которого можно ненавидеть, и нет волшебного решения, способного вернуть всё на прежние места. Есть только два человека, которые когда-то были близки, и один из них больше не знает об этом.

И, возможно, именно поэтому Гермиона впервые по-настоящему поняла, что Драко сделал для себя.

Он не уничтожил их любовь. Он уничтожил необходимость каждый день жить внутри неё.

А ей досталось всё остальное.

В тот вечер, вернувшись домой, Гермиона достала из шкафа коробку со старыми книгами и поставила её на стол. Она долго смотрела на крышку, прежде чем открыть. Внутри лежали несколько изданий, тетради, пачка документов и фотография, которую она не помнила, когда сделала. На снимке была она сама, стоявшая возле окна в библиотеке Министерства, с книгой в руках и выражением лица, которое Гермиона узнала не сразу. Она выглядела счастливой. Не так, как люди выглядят на фотографиях, когда специально улыбаются в камеру, а так, как выглядят, когда кто-то рядом сказал им что-то смешное и они ещё не успели вернуться к привычной серьёзности.

На обороте было написано всего два слова: «Не забудь».

Почерк принадлежал Драко.

Гермиона долго держала фотографию в руках. Она не знала, что именно он имел в виду. Не знала, просил ли он сохранить этот снимок, напоминал ли ей о каком-то событии или просто оставил надпись, которая казалась ему важной в тот момент. Возможно, он написал её задолго до того, как они расстались. Возможно, фотография была сделана в один из тех вечеров, которые она теперь могла увидеть только в извлечённых воспоминаниях. Возможно, слова предназначались не ей, а ему самому. Гермиона не могла узнать правду, потому что единственный человек, который мог бы объяснить их значение, больше не помнил, что когда-то написал их.

Она положила фотографию на стол и села рядом. За окном шёл дождь, и в комнате было тихо. Гермиона могла бы убрать снимок обратно, закрыть коробку и попытаться забыть о нём. Могла бы уничтожить его, чтобы не возвращаться к истории, которая больше не принадлежала никому, кроме неё. Но она не стала этого делать. Она не собиралась хранить каждую мелочь, не собиралась превращать квартиру в музей утраченной любви и не собиралась пытаться вернуть человека, который сам решил уйти из прошлого. Она просто оставила фотографию на столе, рядом с книгой, которую Драко когда-то принёс ей в библиотеку.

Потом выключила свет и пошла спать.

Утром она проснулась, приготовила чай и открыла рабочий календарь. На этот день было назначено три приёма, два совещания и консультация с новым специалистом. Гермиона оделась, собрала документы и вышла из дома. Она не взяла фотографию с собой, не стала перечитывать старые записи и не пыталась восстановить разговоры, которых не помнила. Она позволила прошлому остаться там, где оно находилось, и впервые за долгое время почувствовала, что может продолжать жить, не пытаясь исправить то, что уже произошло.

А в другом конце Лондона Драко Малфой проснулся, приготовил кофе, прочитал утреннюю газету и отправился на работу. Он не вспомнил библиотеку, старый чайник, книгу с пометками на полях или женщину, которая однажды держала его за руку и не смогла обещать, что никогда не уйдёт. Он не чувствовал, что потерял что-то важное, потому что больше не знал, что именно потерял. Его прошлое оставалось целым настолько, насколько это было возможно после проведённой процедуры, и в нём больше не было боли, которую он не мог объяснить.

Он жил дальше.

И это было именно то, чего он хотел.