Охотники на колдунов. Часть 1 (джен)

Хаген чувствовал себя так плохо, что ему казалось, что он умирает. И в тоже время чей-то голос говорил: всё будет хорошо. И Хаген верил.

— Зачем ты меня мучаешь? Почему не даёшь умереть? — и открыл глаза. Он увидел лицо, которое больше всего на свете не хотел бы видеть — того самого гончего.

— Зачем ты позволил мне стать гончим? Сам не знаешь, каково это?

— Знаю, знаю. Давай не будем обсуждать произошедшее — всё равно ничего не изменить, — низким, но приятным голосом ответил гончий.

— Ярмарка не закончилась?

— Закончилась. Зачем тебе?

— Жалко. Я хочу тому скомороху морду набить.

— Если тебе захотелось кому-то морду набить, значит, тебе не так плохо, — улыбнулся гончий.

— Всё же ты тоже не очень хорошо поступил!

— Я, думаешь, не понимаю? Пойми такую вещь, что среди колдунов появляются такие экземпляры, с которыми охотники не могут справиться. Если среди охотников мало гончих, потому что мало кто хочет стать ими, то среди колдунов наоборот, охотно становятся силачами, правда очень редко. Если не ты, то кто же ещё?

— Все эти заявления о смене религии — позлить священников?

— Нет, я на самом деле думаю об этом. Я много лет прожил в церкви, и мне уже тошно глядеть на это лицемерие, когда говорят одно, а подразумевают другое…

— А эти мусульмане…

— Не надо рассказывать мне пересудки про них. Я общался с купцами-мусульманами и убедился, что они не дикие невежи, как нам рассказывали в церквях, а очень даже образованные и к тому же — хе-хе — более чистоплотные.

— Вот ты перейдёшь в ислам, а там окажется такое же лицемерие…

— Когда рассматриваешь религию, нужно смотреть на саму религию, а не на её последователей. Изучая ислам, я с удивлением узнал одну вещь: между человеком и Богом нет никаких посредников, и, более того, — они совершенно не нужны! Что нет института церкви с её священниками, где без них даже шагу нельзя ступить. Что если человек согрешит, то он приносит покаяние своему Господу, и он не должен все самые сокровенные тайны открывать постороннему человеку.

— А-а-а…

— Ты сейчас не в форме, чтобы вести дискуссии.

— Как тебя звать?

— Фабиан.

— Слушай, Фабиан. Когда всё это закончится?

— Потерпи, осталось немного.

Боль в самом деле начала слабеть. Вскоре она совсем исчезла. Хаген почувствовал себя совершенно разбитым и захотел спать. Как догадался, сон был навеян Фабианом, но он не стал сопротивляться, сил не было, и если бы Фабиан хотел хоть как-то ему навредить, то почему он не воспользовался его беспомощным положением ранее? Тем более он желал только добра, усыпляя его.

* * *

— Мы идём на силача. Собирайся.

— Прямо сразу сходу, без обучения?

— Навыки гончего не слишком отличаются от навыков охотника. А набить руку можно только на практике.

Хаген закинул заплечную сумку. Вместе с Фабианом они пошли к воротам. К тем самым воротам, до которых ему не удалось добраться. Хаген гнал все эти мысли прочь, чтобы совсем не портить себе настроение.

— Хаген. Это твоё прозвище?

— Да просто решили, что имя с перечислением всех титулов будет слишком длинно для простого охотника и решили назвать Хаген. А твоё имя?

— Я его поменял.

— Зачем?

— Просто я решил раз и навсегда порвать с прежней жизнью и стать Фабианом.

— А что это за колдун?

— Понимаешь, к силачу бесполезно посылать охотников. Он убьёт их ещё на подступе. Одного охотника пошлёшь — одного убьёт, двух охотников пошлёшь — двух убьёт, сто охотников пошлёшь — сто убьёт. Вот такая простая арифметика.

— Как его обнаружили?

— Силачей очень трудно отыскать — они крайне умело скрываются. Этого нашли случайно: на него нарвался один охотник, который чудом остался жив. Вот на него мы и идём.

Хаген нахмурился — ну и свезло же ему! Обычные колдуны тоже опасны, но справиться с ними вполне реально. А теперь он идёт к какому-то монстру во плоти. Фабиан усмехнулся, прочитав его мысли.

— Я скажу тебе один секрет. Инквизиция тоже не особо желает увеличения числа гончих.

Охотник настороженно оглянулся, никто ли их не подслушивает, и удивился своему чутью, усилившимся во много раз. Нет, посторонних ушей не было.

— Правда?

— Я сам начал об этом догадываться. Если инквизиция так стремится увеличить число гончих, то почему она позволяет почти всем охотникам избежать этого? Конечно, превращение — вещь внезапная, предсказать его нельзя, но ведь придумали, как заполучить охотников, почему же с гончими то же самое не придумают? А все эти преследования охотников, превращающихся в гончих — так, вид делают. И я решил, во что бы то ни стало узнать, почему так? Сколько времени я потратил, чтобы выяснить такую вещь…

Тон голоса Фабиана не изменился, только Хаген насторожился: сейчас он услышит действительно важную вещь.

— Охотники подчиняются церкви, но приходится прилагать огромные усилия, чтобы держать их в повиновении. Вся эта тайная инквизиция — слон, связанный ниткой, стоит слону пошевелиться — и нитка порвётся. Оказывается, среди охотников должен появиться глава охотников, и тогда церковь окончательно потеряет власть, и придётся в таком случае священнослужителям сменить роскошные одежды на походную одежду и лично отыскивать колдунов. Меня такая вещь интересует, как они с колдунами сражаться будут? «Именем Иисуса Христа провались под землю»?

Хаген хмыкнул. Да-а, в самом деле, никакой священник не победил бы даже паршивого колдунишку. Потому что они — не охотники на колдунов и дара не имеют, а крест, молитва и иконы на практике совершенно бесполезны.

— Ещё одна деталь — глава охотников непременно должен быть гончим. Поэтому церковь не стремится к увеличению гончих.

— Какой смысл в численности?

— Скажи, пожалуйста, в каком случае больше шансов найти клад: когда его ищут десять человек или тысяча?

— Когда тысяча человек… Так ты поэтому позволил мне превратиться в гончего!!!

— Да поэтому, чтобы увеличить вероятность появления. Ты думаешь, я не мог? Я мог запросто прекратить перестройку поля и направить инквизиторов туда, куда они, собственно, собирались — попить свежего пива в кабаке.

Гнев вскипел в Хагене. Так вот ради чего он утроил его превращение. Хаген — пешка в его революционной игре! Ну, держись, Фабиан! Хаген сражаться умел, и теперь он мог устроить бой на равных.

— Кем ты себя возомнил! Разве ты имел право решать мою судьбу ради своих интрижек!

— Теперь сначала выслушай, а потом можешь набить морду. Я не возомнил себя Богом и не признаю за собой право играть человеческими судьбами, как мне захочется. Я верю в то, что всё заранее предопределено Богом, и мы бессильны что-либо сделать против его воли. Он оставил за человеком право выбора и в зависимости от выбора влиять на ход событий. Я выбрал тогда не препятствовать превращению в гончего и всего-то.

— Это болтовня!

— Послушай, давай сначала выследим силача, а затем будем выяснять отношения. Не хочешь — не надо, иди на все четыре стороны, я тебя не держу. Я не слишком нуждаюсь в склочном помощнике, который постоянно пытается поймать меня на лжи.

Люди гневаются по-разному, но в общих чертах можно смело сказать одно: во время гнева люди теряют контроль над собой, и, если довести их до нужной кондиции и подёргать за ниточки, можно делать с ними всё, что захочешь. Фабиан хоть и разгневался безмерно — на его поле бушевало алое пламя — но также владел собой и опрометчивых действий делать не собирался. Хаген с запозданием вспомнил, что, если уличил кого-либо во лжи, даже если тот брызжет слюной и сотрясает воздух аргументами, на его поле появляются белёсые струйки лжи. А обвинил человека во лжи, и тот разгневался — значит, он не лгал.

— Извини.

Гнев быстро поулёгся.

— Я понимаю тебя. Когда я превращался в гончего, я почувствовал, что у меня не выдерживает сердце. Тогда я начал звать на помощь, но мне сказали, чтобы я заткнулся и не мешал спать, потому что превращение происходило ночью. Наутро, держась за стены от слабости, я вылез из кельи и, когда увидел монахов, я сказал всё, что о них думал. Если бы стены монастыря умели краснеть, они бы пылали как щёки девственницы, услышавшей непристойность.

— Ты вообще откуда?

— Я — сын профессора.

Хаген снова удивился. Он встречал учёных людей, но, слушая их, буквально засыпал — они говорили, словно книгу читали. А Фабиана, хоть он и рос среди книг, было интересно слушать. Сам Хаген, получивший азы образования, свысока смотрел на других охотников, не умевших болтать ни о чём, кроме женщин, выпивки и рыцарских турниров. Но сам с тех пор как его украли из дому, ничего больше не читал, кроме вывесок трактира, и, бывало, с удивлением по пять минут разглядывал название, прежде чем до него доходил его смысл.

— А бранные словечки?

— Мой отец имел надел и не доверял управляющим. Он прекрасно понимал, что, если не будешь держать крестьян в ежовых рукавицах — можешь расстаться с благополучием. И бесполезно взывать к возвышенным вещам, лучше до них доходит, если вставить в речь пару ругательств. Отец часто брал меня на полевые работы, чтобы я постигал науку управления хозяйством… и искусству браниться тайком от моей матушки.

Фабиан задумчиво посмотрел вдаль, вспоминая своё детство.

— Мой отец был профессором географии. Он ходил в походы и брал меня с собой. Я любил эти походы больше, чем занятия музицирования, которыми меня донимала матушка. У отца было большая библиотека. Он читал не только книги по географии. Он изучал произведения прогрессивных мыслителей и даже запрещённые книги, но он был очень острожен и ни с кем не делился своими взглядами. И даже когда шёл покупать книги, отец надевал эту накидку.

Фабиан показал на свою накидку с капюшоном, полностью закрывавшую своё лицо, что делало его очень похожим на монаха.

— Я очень любил читать. Один раз мама пристала со скрипкой, когда я читал интереснейшую книгу. Я рассердился и расколотил инструмент.

— Ты бы хотел жениться?

— Нет. Ты думаешь, у меня всё было идеально? Мой отец по натуре путешественник и любое оседлое существование для него — тюрьма. А женщина — она не приспособлена для походов, ей нужен дом. Вот и вынужден был осесть, только с те пор мою мать на дух не переносил. Нет, они не скандалили, не выедали друг другу внутренности, только с такой же теплотой отец мог относиться к какой-нибудь хозяйке трактира, принёсшей ему ужин.

Фабиан остановился:

— А теперь начинается охота. Ты будешь выполнять всё, что я говорю, ясно? Не спрашивая, зачем и как.

Хаген нахмурился — это ему не понравилось.

— Сворачивайся.

«Сворачиваться» — значит уменьшать размер и силу поля до уровня обычного человека. Хаген скорчил рожу: он умел «сворачиваться», но не любил этот приём. Конечно, он позволял обмануть колдуна и подкрасться поближе, но применять силу охотника в «свёрнутом» состоянии невозможно. Процесс сворачивания занимал время, и это надо выполнить так, чтобы комар носу не подточил, ошибёшься — узнаешь, почём белые тапочки, потому что переход в развёрнутое состояние занимал время, что при внезапном нападении означало верную смерть, поэтому Хаген почти никогда не пользовался этим приёмом. И сейчас не собирался, если учесть, что они собирались не на простого колдуна, а на силача.

— Действуй.

Хаген «свернулся», на удивление, это ему удалось довольно быстро. Затем он попробовал «развернуться» и это произошло мгновенно. Хаген вспомнил, что он гончий.

— Не трать силы зря. Вот тебе одна штука, — и кинул что-то похожее на маленький сургуч с верёвкой. Хаген взял в руки, и его поле мгновенно искривилось. Эта штука была прозвана «заболеть по собственному желанию». У здорового человека поле ровное, у больного же есть искривления. «Заболеть по собственному желанию» наводило искусственные искривления, воспроизводя болезнь.

— Ты видел когда-нибудь слона?

— Только на картинке.

— Впрочем, никакая картинка и никакой рассказ не могут предать силу этого животного. А знаешь ли ты, как их привязывают?

Хаген представил себе цепь, звенья которой шириной с мужскую ладонь.

— На такую цепь, на которой самое большее удерживать сторожевых собак.

Хаген удивился — на такой цепи удерживать таких могучих животных? Да стоит им чуть напрячься — и они на свободе!

— У них особо прочные цепи?

— Нет, просто, когда слон ещё маленький, над ним проделывают такую вещь: привязывают слонёнка на прочной верёвке к палке. Слонёнок пытается вырваться, но все его попытки тщетны. И с ним это проделывают до тех пор, пока в мозгу слонёнка не утвердится, что сопротивляться бесполезно. И даже когда он вырастет большим и сильным, его можно будет спокойно приковать тонкой цепочкой — он даже не попытается сбежать.

Хаген подумал, к чему он всё это рассказывает. Неужели он намекает на охотников и гончих… Стоп. Сейчас не время об этом думать.

— Откуда ты так много знаешь?

— После долгих путешествий я решить навестить отчий дом. Мои родители уже умерли, но отец перед смертью успел завещать своё поместье моему брату, который родился после того, как меня выкрали. Сколько мне пришлось потратить усилий, чтобы доказать, что я его брат и что я не претендую на наследство, мне нужен только доступ к библиотеке!

Как человек, всю жизнь путешествовавший с одного места на другое, Хаген видел истинную цену тем вещам, за которые люди готовы рвать друг другу глотки. Он знал, что для жизни человека многого не требуется, и, если бы у него вдруг появилось наследство и другой претендент на него — он бы, не задумываясь, отдал бы права на наследство, да ещё бы удивлялся — нашёл из-за чего бросаться на него с кулаками. Хотя, если подумать, охотники обладали многими дарованиями, которые кажутся простому обывателю очень соблазнительными. Заставить слушаться, не встречая сопротивления, очень хорошее чутье, уникальная стойкость к тем невзгодам, которые простого человека могут свести в могилу. Только имея все эти дарования, ты не имеешь права наслаждаться жизнью, а как раз наоборот, заниматься чертовски опасной работой — охотой на колдунов.

Вот как раз сейчас не стоит думать про колдунов. «Про нечистого речь — нечистый навстречь» ещё никто не отменял. Как же Фабиану удавалось держать свои чувства в узде? У Хагена искривлённое поле и считать с него довольно трудно, а вот Фабиан не имел права проявлять свою неприязнь к колдуну — сразу засекут.

— Один эмир приказал своему мудрецу вылечить своего визиря, только-то визирь был горбат, одноглаз и вообще его только могила могла его исправить. Мудрец так и сказал, что не сможет его исцелить, на что эмир ответил, что ничего не знаю, вылечи мне его или не сносить тебе головы. Делать нечего, собрал мудрец родню визиря, а его самого накрыл простыней и говорит: я сейчас буду читать заклинания, но для того чтобы они подействовали, никто не должен думать об обезьяне. И началось — один глаза жмурит, другой головой трясёт, самому визирю обезьяна встала перед взором. И сказал мудрец: я же говорил — не думать об обезьяне! Раз ты так не желаешь выздороветь, то я ничем не могу помочь.

Хаген засмеялся.

— В самом деле, как не думать о том, о чём думать нежелательно?

— Если не хочешь думать об обезьяне — думай о крокодиле или летающем медведе. Мы прибыли, теперь помалкивай и, когда подам знак, — сразу переходи в наступление.

Хагену было совсем невесело. Да, так близко он к силачу ещё не подходил. Они пошли к дому лекаря. Фабиан постучался.

Им открыл немолодой, но ещё крепкий мужчина. Длинные седые волосы лежали на плечах, а белёсые глаза цепко оглядели пришедших. Хаген никогда не встречался лицом к лицу с колдуном, хотя бы потому, что в бою больно-то лицо не поразглядываешь, и поэтому с любопытством взглянул на него. И даже испытал разочарование, потому что в его лице ничего не указывало, что он на самом деле опасный колдун.

— Зачем вы пришли?

— Просто этот человек очень болен, а про вас говорили, что вы очень способный лекарь.

Вот как. И ведь не соврал, но в тоже время и правды не сказал. Как хочешь, так и понимай, тем более колдуны очень способные лекари, но, однако, предпочитали калечить, а не лечить. Если бы Фабиан сказал «мы пришли лечиться» — это бы было ложью, и колдун бы почуял её, а так фраза подразумевала, что этому человеку требуется помощь, и вы можете ему помочь. Колдун пристально оглядел Хагена, что-то кивнул головой и пригласил в свой дом, отправившись в лабораторию.

Фабиан слегка хлопнул по плечу — и вместо больного и его друга предстали двое гончих, готовых к сражению. Скорость — главное оружие охотника. Именно она даёт шанс выиграть схватку с колдунами, и у гончих она имеет не меньшее значение. Но не зря колдун прозван силачом — нападение было неожиданным, и он получил серьёзное повреждение, от которого бы простой колдун должен был скопытиться, но всё-таки его не удалось вывести из строя, и он приготовился бороться. По жилам растёкся особый азарт сражения, исчез страх, который объяснялся волнением перед неизвестностью. Сейчас бояться просто некогда.

Фабиан дёрнул Хагена за шиворот и как раз вовремя — на них обрушилась потолочная балка. Охотники справедливо не любили сражений в закрытых помещениях, особенно в домах колдунов, которые являлись их защитными крепостями. Но колдуны, наоборот, не любили открытых пространств и вели затворническую жизнь. Именно поэтому Хаген, прежде чем наносить личный визит, несколько дней пас колдуна в надежде, что он выйдет подышать свежим воздухом, потому что никто не может целыми днями сидеть взаперти, даже если ты колдун.

Фабиан и Хаген снова нанесли удар. Колдун умело блокировал, но всё же серьёзная травма поля не позволила отразить удар полностью, и он получил новые повреждения. Он метнулся в лабораторию и швырнул оттуда какую-то стекляшку с зельем. Совсем скверно: если колдун оказался в лаборатории со своими адскими варевами, — к нему просто так не подступишься. Один раз Хагену попало на руку такое зелье и её разъело до костей, тогда он ошалел от боли и едва не погиб. Колдуна он победил, но потом долго лечил покалеченную руку. Фабиан просто взмахом руки отклонил полет флакончика, и он разбился об стену. Затем он повторил трюк колдуна — в его кабинете обрушил балку. Послышались звон бьющегося стекла и отборная ругань. Колдун попал под этажерку и тщетно пытался вылезти из-под неё. Кричать ура было рано: на них полетела эскадра пробирок с зельем, притом зелья полетели именно на Хагена. Видимо, силач догадался, что Хаген ещё неопытен, и решил для начала его обезвредить. Хаген попытался отклонить их полёт, но пришлось самому прыгать в сторону. Колдун сам его атаковал, и гончий еле-еле отбил его. Тем не менее, воюя с Хагеном, колдун не мог сражаться с Фабианом, и он этим воспользовался: ударил его, вложив в этот удар всю силу.

Убитый колдун лежал, так и не выбравшись из-под этажерки. Фабиан искривлял поле дома, чтобы никто не мог туда зайти. Хаген переводил дух. В ушах звенело от пережитого напряжения.

А теперь надо было как можно скорее покинуть поселение и дать понять о выполнении задания. Фабиан и Хаген, не сговариваясь, покинули дом и пошли окраинами, стараясь не попадаться на глаза людям.