Не проверялось на грамотность 
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
Не могу в подробностях вспомнить тот день, даже погоду не помню, хотя мне кажется, тогда было пасмурно. Я шла в магазин за хлебом. Перед тем, как перейти дорогу, посмотрела туда-сюда — Казань весьма небезопасный город для пешеходов. Было относительно безопасно, и я пошла по пешеходному переходу.
Последнее, что я помню, что краем глаза видела номерные знаки.
Машина врезалась в меня на полной скорости, и меня отбросило на проезжую часть. Дальше то ли сон, то ли бред, настолько было всё смутно, нельзя было понять, было ли это на самом деле или показалось. Я лежала на чём-то жёстком, накрытая простынёй, надо мной склонялись люди и что-то говорили. Потом невыносимая боль, словно лоб сверлили зубной дрелью. Я, кажется, кричала. Потом — долго лежала в больнице, затем такой же длительный процесс реабилитации, судебный процесс.
Время — лечит. Мне тогда казалось, что я никогда не смогу это забыть, но меня это перестало травмировать. Мне пришлось лежать на вытяжении, и пока другие дети играли или гуляли в коридоре, я просто лежала на кровати. Мне было очень скучно, и единственным способом скоротать время было чтение книг. Честно я терпеть не могла это занятие, и летние списки литературы вызывали у меня уныние. Не понимала, как это можно сидеть часами за книгой, что в ней такого интересного? Учёба тоже была сущей проблемой, перебивалась с двойки на тройку, как шутил один юморист «почему же, у меня была пятёрка — по пению». К тому же школа была многопрофильным лицеем, и после седьмого класса нужно было сдать экзамены, согласно которым определяется, в каком профиле будешь дальше учиться — естественнонаучном, математическом или гуманитарном. Родители уже планировали перевести в другую школу, подозревая, что ни один профиль я не потяну.
Не знаю почему, но мне книги показались безумно интересными, и даже когда, наконец, позволили передвигаться на костылях, я продолжала читать. Надо мной в палате посмеивались, называли книжным червём. Меня-то? Меня в школе от насмешек спасало лишь то, что половина класса училась не лучше, но я неоднократно слышала раздражённые вздохи от хорошистов и отличников во время своего выступления у доски. Дальше в центре реабилитации приходили учителя по математике и русскому языку, чтобы дети имели возможность учиться, пусть в усечённом виде. Снова — учебники не вызывали у меня тоску, а были вполне понятны. Когда я вернулась в школу, незаметно для себя стала хорошистом. В отличники не вылезла, потому что если раньше не делала домашнее задание из-за лени, то сейчас не видела смысла, если поняла принцип решения той или иной задачи, то зачем я дома буду решать сто раз одно и тоже? Так что я не вышла из клуба однокашников презиравших отличников. Ходят они, задирают подбородки выше носа, и если их троечники интуитивно ненавидели, понимая, что на деле они ничем не лучше их, то я видела, что они и домашнее задание каждый день выполняют — не ради знаний, а ради оценки, и параграф не учат — зазубривают, чтобы, получив очередную пятёрку, благополучно его забыть. То есть де-факто я умнее их, но де-юре высокие оценки у них, а не у меня, только потому, что я не желала ввязываться в бюрократию с бесконечными тетрадками.
Сюрприз был под конец года — после сдачи экзаменов учителя дружно спорили, в какой профиль меня взять, хотя раньше моим родителям нередко намекали перевести меня в среднюю школу. Меня отвоевала учитель по биологии, говоря, что у них и так полно математиков-олимпиадников, а вот в естественнонаучном профиле нет юных талантов.
Сказано-сделано. Оказалось, она планировала меня отправить участвовать на всесоюзной олимпиаде по биологии. Сначала все учащиеся восьмого класса написали тест, и я набрала высокий балл. Потом неизвестно каким образом отправили меня на городской этап, хотя в олимпиаде можно участвовать только учащиеся девятого класса. Но когда я заняла первое место, начались проблемы. Было понятно, что для регионального и далее всесоюзного этапа школьных знаний будет мало, но школьная библиотека не могла предоставить подходящей научной литературы, ладно ещё учительница давала свои книги. Но если с подготовкой к теоретической части ещё худо-бедно решили проблему то, как подготовиться к практике? В нашей школе было довольно плохо с оборудованием, нередко на лабораторных по химии мы ограничивались только написанием уравнений реакций в тетради, но до смешивания реактивов дела не доходило — не было-то реактивов. Возможности заниматься с репетиторами из вузов так же не было — в нашей семье было очень туго с финансами, потому что много денег ушло сначала на моё лечение, а потом на судебный процесс. Видимо, оставалось только смириться, что победы мне не видать из-за независящих от меня причин.
Однажды учитель меня позвала в кабинет завуча и сказала, что знакома с преподавателем из вуза, которая договорилась со студенткой, находящейся в академическом отпуске, что та будет если не заниматься, то хотя бы из вузовской библиотеки брать книги. Только предупредила, что человек она крайне своеобразный, захочу ли я дело с ней иметь — неизвестно.
Делать было нечего — ведь старались же, чтобы мне хотя бы это устроить. Пришла на место в условленное время, там стояла девушка в красивом голубом платке — мусульманка. Она ко мне подошла, представилась Рахимой Сайфутдиновой — та самая «своеобразная студентка». Ничего такого страшного в ней не заметила, напротив, оказалась очень приятным человеком. Но меня тревожило некое несоответствие в ней — манера разговора, жесты, выражение лица казались слишком серьёзными для её внешности, как будто бы взрослый человек решил с какой-то целью притвориться ребёнком. И чем дальше — тем больше, мне казалось, что она старается выдать себя за того, кем она не является. Она заметила это и спросила:
— Что тебя тревожит, Айнура?
— Будто ты разговариваешь со мной из-за маски?
Её это смутило, но она не решила просто так сдаваться.
— Так для чего носят маски?
— Чтобы обманывать людей.
— Не только. Маски носят, чтобы скрыть своё уродство.
— Разве ты уродлива?
— Не знаю. Но люди боятся меня и видят во мне страшного зверя.
— А ты попробуй её снять. Увидишь, что я не испугаюсь.
— Как знать, как знать…
Не знаю, что она тогда сделала, но я увидела суровое лицо с бледными, впалыми щёками, неулыбчивый рот, и, прежде всего глаза. Да, топазовые глаза, словно чистейший горный лёд. Вначале я действительно испугалась, но потом поняла — не потому что такая суровая, потому что я вызвала у неё какое-то недовольство, а просто серьёзный человек сам по себе.
— А ты красивая.
Она усмехнулась. Рахима была похожа на человека, пережившего ужасы войны и теперь учившейся заново улыбаться, радоваться простым вещам. Этим она и пугала людей, не знающих что это такое — превратиться в оружие без эмоций и слабости, так присущие простому обывателю, ради своей цели. И снова теперь ощущать земное притяжение, что ты человек... Не знаю, что ей такого пришлось пережить — об этом мне никогда не рассказывала. Конечно, любой откровенности есть пределы, и приходится признавать за каждым право чего-то не говорить.
Были вещи, которые никак невозможно было объяснить. К примеру, та самая «маска». Или мы всегда спокойно проходили мимо комендантши общежития, хотя не раз видела случаи, как студенты постоянно лаялись с ней, пытаясь провести в общежитие своих друзей. Или, когда мы занимались, она вдруг потянулась к платку и быстро накинула на голову, говоря, что сейчас зайдёт Марат. И точно — в комнату без стука ворвался паренёк и начал просить лабы по биологии.
— Муаззам вообще-то там, где и ты должен быть — на парах.
— Ты не можешь её тетрадь дать?
— Она потом меня с костями сожрёт. Ты бы тоже ради разнообразия появлялся в универе.
— Ой, да ладно! Скучно так жить — сидеть на парах, лекциях, потом учебники, так всё студенчество в учёбе пройдёт, — на фиг надо! У тебя может есть?
— Ты забыл? Я учусь на заочном и у меня академ. И вообще, я на биофаке, а не на медфаке.
— Блин, тоже так хочу — ничего не делать и сидеть в общаге!
— Ну да.
За этим «ну да» таилось нечто зловещее — знал бы, чем я на самом деле занимаюсь, не посмел бы это сказать. Потом она сказала, что Муаззам — её соседка в это время на парах, а у Марата дурная привычка заходить в комнату, не стучась, но никак не объясняло факта, как она узнала, кто стоит за закрытой дверью.
Постепенно она начала оттаивать и охотно рассказывала о школьных годах и своей семье, но о том, что было после поступления — молчок. Тем более тот Марат посмеивался, вот считаешь меня дураком и балбесом, а сама-то бросила медфак, хотя смогла туда поступить. Но донимать лишний раз вопросами, почему она ушла с медфака, и зачем взяла академический отпуск, почему-то не хотелось — опять же видела, каким взглядом она смотрела на слишком любопытных людей, как они спотыкаются на полуслове.
Ещё она читала странную для студентки биофака литературу. Я не удивлялась наличию религиозных книг, хотя невольно задавалась вопросом — откуда она берет эти книги и как их прячет, потому что были подозрения, что некоторая часть этих книг запрещённая. Но больше всего удивляли книги по сектологии — Шахрастани «Книга о религиях и сектах». Зачем ей это надо?
Я постепенно привязалась к ней и полюбила её, как старшую сестру. Рахима была достаточно замкнутым человеком и из-за этого казалась бесчувственной, но это было не так. Моя гениальность тревожила её, и пусть я объясняла тем, что в экстремальных ситуациях просыпаются скрытые способности, что вызывало её скепсис — ежедневно тысячи людей попадают в аварии, но от этого не наблюдается наплыва сверхлюдей. Нередко замечала на себе её внимательный взгляд, словно она пыталась понять, что со мной не так.
* * *
В школу пришла делегация из улыбчивых дяденек и тётенек. Представились центром одарённых детей, всех умников и умниц школы, в том числе и меня, попросили прийти на собрание. Стали петь соловьями, перечисляя звания и учёные степени преподавателей центра, учебные базы, на которых проводятся занятия. Я ликовала — наконец решится проблема с практической частью, потому что у нас в школе по биологии из оборудования был лишь сломанный микроскоп и рассыпавшийся гербарий, что нельзя растение определить, не то что почки-цветочки. Тем более занятия проводились бесплатно.
Только Рахима, услышав эту новость, не слишком-то радовалась, так улыбнулась из вежливости, чтобы мне настроение не портить.
— Слышала ли ты притчу про старика, который говорил, что горе или радость ведомо лишь только Аллаху?
— Нет, а что эта за притча?
— В некой деревне жил старик, у которого не было никого, кроме одного сына. Жили они бедно. Всё их богатство — один конь. Они добывали себе пропитание тем, что работали у людей, перевозя на коне их имущество.
Однажды старик вывел коня в поле и, привязав, оставил пастись там. Вечером, когда он пошёл в поле забирать его, то обнаружил, что конь, отцепившись, убежал. Узнав об этом, односельчане выразили сочувствие старику:
— Потеряв коня, который был вашим кормильцем, вы потерпели большое горе!
— Не говорите так, ведь во всём есть мудрость Аллаха и только Он знает, что лучше для Его рабов! — ответил старик.
Прошло несколько дней. Старик, возвращаясь, домой с утренней молитвы, увидел, что лошадь, которая недавно пропала с поля, вернулась домой и привела с собой четырёх диких лошадей. Он завёл их всех в конюшню и запер. Некоторые односельчане, узнав об этом, пришли поздравить старика и его сына:
— Какая радость ведь, теперь у вас пять лошадей! — сказали они.
Но старик снова сказал:
— Не говорите так, ведь во всём есть мудрость Аллаха и только Он знает, что лучше для Его рабов!
Через несколько дней сын старика, укрощая одну из диких лошадей, сломал ногу. Односельчане вновь сказали:
— Какое горе! Ведь теперь твой сын стал калекой.
И вновь старик ответил:
— Не говорите так, ведь во всём есть мудрость Аллаха и только Он знает, что лучше для Его рабов!
После этого случая прошло немного времени. И правитель этой местности издал указ, согласно которому всех мужчин, обязывали работать на него и строить ему бесплатно дворец и крепостную стену. Многие не выдерживали каторжного труда и умирали. Забирали всех и оставляли лишь женщин стариков, детей да калек. И, как калеку со сломанной ногой, оставили сына старика. Односельчане вновь сказали:
— Какое счастье для тебя. Твоего сына не забрали на каторжный труд, и он останется цел!
Но старик вновь и вновь повторял:
— Не говорите так, ведь только Аллах знает, что является горем, а что радостью.
— Ты считаешь, что это плохо?
— Не знаю, просто мне очень тревожно, а меня интуиция редко обманывает. Зверь рычит — беда в дверь стучит.
Уж кем-кем, а параноиком Рахиму нельзя назвать.
— Ладно, ин шэ Аллах, разузнаю всё об этом ЦОД. Но ты пообещай мне, что, если будут куда приглашать — не соглашайся. Землю носом рой, но придумай какую-нибудь отговорку.
— А как же занятия?
— Подождут твои занятия. Если выяснится, что всё с этим ЦОД нормально — занимайся, если захочешь.
— Если ненормально?
— Если ненормально — будет очень плохо. Может оказаться, что вас зазывают в секту. Даже догадываюсь, какую именно.
— Секта? Но как секта может проникнуть в школу?
— Это проще, чем ты думаешь.
— Но даже если окажется, что это секта, то я просто туда не пойду. Они же не будут за мной бегать и кричать: «подождите, мы ещё вас не облапошили!».
— Если бы было всё так просто.
* * *
Рахима словно в воду глядела: когда я сказала, что у меня репетитор, которому я уже оплатила занятия и не хотела бы потерять деньги зря — понимаю, что звучит нелепо, но лучше мне придумать не удалось, — они стали меня уговаривать, да так настойчиво, что невольно возникли подозрения. Если это добровольное дело, то обычно на отказ плечами пожимают, не хочешь как хочешь, а не чуть ли хватают за руки и волокут силком.
Ещё мне не понравилась реакция школьников, которые стали заниматься в ЦОД, и считали меня последней идиоткой, что отказалась туда идти. Я выпросила пару книг о сектах, которые Рахима неохотно дала, решив «владеешь информацией — владеешь ситуацией». Меня насторожило их экстатическое состояние, особенно когда вспомнила себя после первой встречи, что сама чуть ли не пищала от восторга. Они просто бредили этим местом, и их мысли занимало очередное занятие. Когда намекнула что «подозрительное место этот ваш ЦОД», они чуть ли не набросились меня, как злые собаки. И да, они тоже меня туда пытались зазывать.
На очередной встрече Рахима рассказала, что эта шарашкина контора, якобы с десятилетним опытом работы на самом деле была создана месяц назад, но худшая новость была ещё впереди:
— Эта организация связана с раэлитами.
— Кто такие раэлиты?
— Помнишь, как в СССР запретили генетику? Конечно, было «лысенковщина»(1), но в воспоминаниях чекистов они замечали трепетное отношение генетиков к ДНК, она была для них каким-то живым существом, словно бы богом, способным исцелить от всех болезней и даровать бессмертие. Иными словами, языческое поклонение новому идолу, только этот идол не из камня или дерева…
— Но ведь благодаря генетике мы получили возможность выводить новые сорта, породы и штаммы, синтезировать лекарства для лечения больных!
— Допустим, цивилизация майя изобрела точнейший календарь, хорошо знали астрономию, проводили хирургические операции. Но это никак не оправдывает их дикий обычай жертвоприношения, когда человеку разрывают грудную клетку и из неё достают сердце. Ну, чем же тогда хорош японский микробиолог Широ Ишии, проводивший опыты на живых людях и для изобретения эффективного биологического оружия заражал их тифом, чумой, сибирской язвой, холерой? Или немецкий врач Йозеф Менгеле, получивший прозвище «Ангел смерти» с его бесчеловечными опытами? Всё ради науки! Голубая мечта генетиков — это клонировать человека. Плевать, каково ему будет осознавать, что он чей-то клон. Плевать, что у него могут быть серьёзные проблемы со здоровьем — овечка Долли прожила всего шесть лет против обычных двенадцати и страдала старческими заболеваниями. И конечно плевать, что он всю оставшуюся жизнь будет подопытным кроликом. Всё ради науки!
Вернёмся к нашим баранам. Основатель секты — французский гонщик Клод Ворилон. Он утверждал, что встречался с инопланетянами, которые дали ему имя Раэль, откуда пошло название секты. Основные постулаты — что люди были созданы инопланетянами путём биотехнологий, что основная цель человечества — это достижение бессмертия, а, следовательно, снятия запрета на клонирование и генетические манипуляции, секта проповедует аборты, мужеложство и эвтаназию — всё, что способствует сокращению численности человечества и препятствует нормальному воспроизведению потомства, типа не пристало человеку размножаться обычным способом. Ещё они верят, что существует цивилизация инопланетян — элохимов и важнейшая задача человечества — достигнуть их уровня развития. Естественно, некоторые генетики восприняли их идеи на ура — говорю же, больше всего на свете они хотели бы клонировать человека, и к тому же у секты неплохое финансовое обеспечение.
— Стоп! На ура говоришь? Но ведь у нас все атеисты, как они будут верить в инопланетян?
— Некоторые учёные признают существование Высшего разума, сотворившего мир, но верить в Высший разум — это не значит верить в Бога. Почему бы инопланетянам не претендовать на звание Высшего разума? И, между прочим, многие всерьёз утверждают, что жизнь была занесена с другой планеты или так же инопланетяне проводили опыты на обезьянах, и таким образом получился человек.
— Значит те ребята, которые пошли на занятия в ЦОД — они попали в секту?
— Получается так.
Мне стало страшно за них. Если человек оказался в секте — вытащить его оттуда практически невозможно.
— Но у меня создалось такое впечатление, что весь этот спектакль они устроили для тебя. Они пошли именно в твою школу — это раз. И ещё — раньше ты звёзд с неба не хватала и вдруг участник Всероссийской олимпиады по биологии! Ты не помнишь ничего странного, что произошло в твоей жизни?
— Не знаю… Правда что-то очень смутное, но сомневаюсь, что оно имеет какую-либо ценность.
— Вот и дефект памяти! Садись рядом со мной и смотри мне в глаза.
— Зачем?
— Буду просматривать твои воспоминания, — небрежным тоном заявила она, будто каждый день этим занималась этим, — предупреждаю, будет очень неприятно.
Что значит «дефект памяти»? Как это — просматривать воспоминания? Вихрь вопросов появился в голове, но мне ничего не осталось сделать, как последовать указаниям Рахимы и посмотреть в её аквамариновые глаза…
Я лежала в помещении, покрытая простынёй, где очень сильно пахло формалином. На большом пальце висела бирка, а сам стол был очень жёсткий. Невыносимо холодно, но я настолько была слаба, что не могла даже дрожать. В комнату вошли люди, посмотрели на бирку.
— Совсем маленькая…
— Ты чего тут сопли распустил? Смотри, идеальнее ничего придумать нельзя. Берём.
Что-то похожее на дрель вонзилось в мой мозг. Было так больно, что, несмотря на то, что я была близка к смерти, я закричала.
— Что, уже ожила?
— Ничего не понимаю. Надо шефа позвать.
Кто-то, названный шефом, зашёл к ним и внимательно выслушал доклад. Под конец разошёлся бурной тирадой:
— Идиоты! Тупицы! — далее отборный мат, характеризовавший их умственные способности, — вам ничего доверить нельзя! Вы хоть понимаете, сколько этот препарат стоил?
— Ну, она в морге лежала…
— В морге лежала! Вы что, живого от мёртвого отличить не можете? Вы даже не сделали проверку простейших признаков, которые знает самый тупой санитар этой больницы! Отсутствие дыхания, остановка сердца, зрачки на свет не реагируют! Не сделали? Ну? — и долго раздраконивал во все корки, пока не устал.
— Ладно, неудачный опыт — тоже опыт. Отвезите в приёмник, проследите, чтобы комар носу не подточил, иначе души из вас вытряхну!
Я находилась в глубоком потрясении, разве что шевелила онемевшими губами, пока нашла в себе силы спросить:
— Что… Что это было!!!
— Беда пришла.
Дверь распахнули пинком. Вошли милиционеры — две здоровенных детины, головой едва не задевших дверную коробку.
— Здесь находится гражданка Иксанова?
Рахима была совершенно невозмутима, только сверлила их неприязненным взглядом. В жизни бы не хотела испытать его на себе — почему-то догадывалась, что по ощущениям это похоже на ледяные свёрла, впивавшиеся в мозг. Вот и менты сначала опешили, потом, подбадривая себя покачиванием могучих плеч, подошли ближе — разве они не сладят с хрупкой девчонкой?
— Передайте тем, кто вас послал, что Айнуру они не получат.
— Ты вообще заткнись, ваххабитка!
— Заткнись? Ну-ну.
Она подняла правую руку и сжала пальцы, словно безжалостно сдавливая невидимую шею. Но удушение было реальным — один мент, схватившись руками за горло, упал на пол, тщетно пытаясь вздохнуть. Он извивался как червяк, страшно хрипя, пока его товарищ прыгал обезьяной вокруг него, не зная, чем ему помочь. Под конец глаза вылезли из орбит, лицо посинело, тело стали сотрясать судороги.
Рахима распрямила пальцы, и в ту же секунду удавленник со всхлипом втянул желанный воздух. Он дышал, издавая горловые звуки, словно надорванная лошадь.
— Если попытаетесь рассказать — в лучшем случае вам никто не поверит, в худшем — ждёт приватная беседа с дядей-психиатром. Но если ещё раз встанете на моём пути — вас ждут неприятности, возможно с летальным исходом.
Их как ветром сдуло. Рахима написала записку соседке, схватила сумку.
— Зачем ты так с ними? Можно бы было уйти!
— Если бы просто ушли, то они бы подняли тревогу, а так будут сидеть тише воды, ниже травы, а когда наберутся смелости — нас и след простыл.
— Мы прямо сейчас уходим?
— Конечно. Ментов ещё отвадить смогу, а вот отбиваться от колдунов — это совсем невесело.
— Родители!
— Потом всё объясним! Сейчас надо уносить ноги, пока нас никто не хватился! Дальше убежать будет очень сложно.
Есть такие люди, не то что бы с неприятным характером, но их всё равно не слишком любят. Хмурые, редко улыбаются, о всяких глупостях с ними не поговоришь, да нередко издержки профессии добавляют половник дёгтя в не слишком сладкий мёд. Но случись что — сразу хватаются за них, словно утопающий за соломинку, потому что они, постоянно сражаясь с бедой, собственно приобрели такой характер и не теряют голову, зная, что нужно делать. Не приходилось сомневаться, что за мной сейчас охотятся, но мне становилось не так страшно, глядя на спокойствие и собранность Рахимы.
— Кто ты такая?
— Раз мы оказались в одной лодке, то я скажу. Я — охотник на колдунов.
Никогда о них не слышала. В жизни нельзя было подумать, что эта девушка занимается выслеживанием колдунов, и что-то мне подсказывало — их устранением. Единственное, что не соответствовало облику обывателя — не по годам суровое выражение лица. Но сейчас она отбросила своё миролюбие, оставив лишь полное холоднокровие и безжалостную решимость, напоминая волчицу, почуявшего своего врага. Тогда и становилось понятно, чем она отличалась от людей, которые орут, что способны убить, но если они окажутся в ситуации, когда надо будет уничтожить своего врага — спасуют.
На улице вдруг она исчезла и на её появилась незнакомая высокая девушка, непохожая на неё даже фигурой — Рахима хоть и сложена правильно, но была крепкой и жилистой. Она же была очень хрупкой, словно фотомодель, длинные чёрные волосы, собранные до пояса, доставали ей до пояса, серые глаза на лице с точёными чертами.
Не знаю, каким образом, но я догадалась, что это очередная «маска» Рахимы.
— Тебе не кажется, что это будет слишком заметно?
— Если дана наводка искать мусульманку в голубом платке, вряд ли обратят внимание на черноволосую девушку в малиновом шарфе.
Мы пошли очень быстрой походкой. Скоро я начала задыхаться, а ей — хоть бы что.
— Ты в какой группе по физкультуре занимаешься?
— Основной!
— Что-то ты плохо ходишь для основной группы.
— Мы же не скоростной ходьбой занимаемся!
— Плохо, что не занимаетесь. Лучше уметь пройти двадцать километров пешком, чем пробежать стометровку за пятнадцать секунд.
Скоро мы пришли к Ибрагиму, который удивлённо посмотрел на Рахиму:
— Ты чего в таком виде?
— Скрываюсь.
— Понятно, что скрываешься, но убери это, пожалуйста — раздражает, когда в глазах двоится.
И снова — она в прежнем облике. Как она это проделывает? И кто такой Ибрагим?
— Да, невесёлая история, — сказал он, выслушав Рахиму, — Но ты попала тютелька в тютельку — как раз Юсуф сегодня собирался отвезти младших охотников на учебный полигон. Потом подъедет Саид и отвезёт в безопасное место ин шэ Аллах.
— Как же мои родители? — спросила я.
— Я постараюсь им объяснить сложившуюся ситуацию. Нельзя допустить, чтобы они обратились в милицию. Теперь нельзя терять ни минуты, как только вы сядете на автобус, он сразу уедет.
Я запротестовала против второго марафона с быстрой ходьбой, и мы сели на общественный транспорт. После, добравшись до гаражей, где нас ждал Юсуф, сидевший за водительским рулем пазика. Увидев нас, он решил позировать под кавказца:
— Какие симпотычные дэвушки к нам пришли! Скока лэт тэбэ, черноглазая?
— Четырнадцать! — я засмеялась
— Замуж тебе надо! А тебе Рахима-джан, скока?
— Семнадцать!
— Слюшай, замуж давно пора! Вот я вам целый автобус женихов привёз — нэ зэвай-выбирай!
«Женихи» дружно заржали, только один паренёк не смеялся, кое-как выдавил из себя улыбку. Рахима не обратила на это внимание и села на свободное сидение, пригласив меня на место рядом с собой.
— Ну, наконец-то мне объяснишь, кто такие охотники? Я сразу поняла, что ты необычный человек. Спорить не буду, многое у меня выходит за грань обычного понимания. К примеру, как ты угадала, кто за закрытой дверью? Как ты изменила свою внешность?
— Я не умею хорошо объяснять. Давай сыграем в игру «вопрос-ответ».
— Кто такие охотники на колдунов?
— «О да! Клянусь тем, что видите и тем, чего вы не видите»(2). Существует материальный мир с предметами, людьми, животными, они взаимодействуют друг с другом по законам физики, химии, биологии и прочих наук. Но есть вещи, которые невозможно объяснить. Как можно убить взглядом? А ведь не просто так приговорённым к расстрелу завязывают глаза. Был такой случай, на совещании начальник отдела сделал резкое замечание одному из подчинённых. Тот промолчал и лишь впялился, как выразился кто-то из сотрудников, в обидчика взглядом. А минут через пять шеф вдруг упал головой на стол и захрипел. Приехавшая «скорая» констатировала смерть. Патологоанатом недоумевал: «Сердце ни с того ни с сего перестало биться. Будто кто-то взял и остановил его, как маятник у часов». Даже, исходя из законов физики, нам из всех доступных излучений доступен только узкий спектр — видимый свет. Люди неспособны видеть электромагнитное, рентгеновское, радиоактивное излучение. Мы же воспринимаем энергетическое поле. Между прочим, учёные изобрели аппарат, способный его видеть.
— Вы что сверхлюди?
— Не совсем. Комары видят инфракрасное излучение, а пауки — ультрафиолетовое. Но они же не являются чем-то сверхъестественными. Просто творения с необычными способностями.
— Колдуны?
— То же самое.
— Но если колдуны и охотники, по сути, представляют собой одно и то же, почему вы воюете?
— Вспомни, почему Иблис был изгнан из Рая? Из-за высокомерия. Он решил, раз сотворён из огня, а человек — из глины, то он гораздо выше по своему положению. Соответственно, человек, способный видеть поля решает, что он лучше обыкновенных людей, потому что он может то, чего не могут другие. Это первый шаг. Потом раз он сверхчеловек — то неохотники — это ничтожные рабы, которые должны ублажать его. На этом этапе если он и верил в Бога, то отвергает свою веру, потому что это подразумевает, что все люди равны перед Богом, и никто не имеет права притеснять другого. Люди об этом не знают и не собираются добровольно угождать ему. Тогда колдуны образуют друг с другом союзы и начинают сбивать человека с истинного пути, потому что верующий человек — он свободен и ему нельзя замутить разум. Один из способов — организация сект, где с помощью психологических приёмов промывают человеку мозги. Второй — склонить его к занятию гаданием, астрологией, колдовством. Нередко колдуны занимаются этим, поэтому мы их называем колдунами.
— Охотники?
— Охотники — это те, кто с ними сражаются, — Рахима невесело усмехнулась, — мы не охотники, мы — скорее хирурги, вырезающие раковые клетки, только они отчаянно сопротивляются нашим попыткам.
— Но вы… убиваете?
— Да.
— Но нельзя их призвать к истинному пути?
— На моей памяти был только один прецедент. Конечно, это возможно, но чисто гипотетически и от рака четвертой стадии излечиваются, но почему же тогда врачи отправляют таких больных в хосписы?
* * *
Когда я проснулась посреди ночи, Рахимы рядом со мной не было. Я встала с постели и выглянула в окно. Рахима стояла, опёршись спиной о стенку, и смотрела на луну. Шорох
— Не спится тебе, Глеб?
Вышел юноша, который не смеялся над шуткой про женихов.
— Не спится. Тебе не страшно?
— Нет. Чего ты боишься? Тебя же на полигон привезли, не на бой
— Вот именно, что на полигон. Мне кажется, что должно произойти что-то плохое, раз нас увезли из города.
— Брось, Глеб, просто очередная секта! Вас же привезли сюда — не посреди города вы будете стрелять из автомата Калашникова.
— Слышал про этих раэлитов. Там полно силачей.
— Так мы и сами не слабаки, — девушка дёрнула плечом.
— Нет, ты не поняла. Их очень много.
— По милости Аллаха малые армии побеждали большие. Даже стая крохотных ласточек погубила могущественное войско Абрахи, когда тот хотел разрушить Каабу.
— У меня дурные предчувствия.
— Мне тоже тревожно. Но всё в руках Аллаха, и нет смысла запугивать себя раньше времени.
Произошло неожиданное — Глеб обнял Рахиму и поцеловал её. В поцелуе было столько нежности и отчаяния, будто бы он провожал её в последний путь и больше её никогда не увидит. Та была в глубоком шоке, поэтому поначалу даже не сопротивлялась.
Всё закончилось предсказуемо — она вырвалась и влепила ему пощёчину. Знать, тяжёлая рука у Рахимы, раз на лице юноши сразу расплылось красное пятно. Бледные щеки девушки вспыхнули румянцем гнева.
— Как ты посмел! Ты что себе позволяешь?
Тот был спокоен, словно ожидал такой реакции.
— Я знаю, что не имею права прикасаться к тебе, но у меня такое ощущение, что я скоро тебя потеряю. Поэтому хочу оставить на память хотя бы этот поцелуй, — он отвернулся и ушёл. Рахима была настолько растеряна, что у неё не осталось сил рассердиться на подобную дерзость. Потом она вернулась в мечеть, умудрившись споткнуться о порог. Я спешно легла обратно.
— Можешь не притворяться, любительница подглядывать.
— Ты же говорила, что можешь почувствовать угрозу.
— Угрозу — да, — она была раздосадована, — если у него хоть мысль бы промелькнула навредить мне, ему бы не поздоровилось.
— Он боится за тебя. Ему можно верить?
— Мне кажется, что произойдёт нечто важное и ужасное. Не буду загадывать на будущее.
* * *
На следующий день за нами заехали Ибрагим и Саид. Мы сели на заднее сидение, и через некоторое время Рахима легла на подушку, свернувшись калачиком. Ибрагим шутил, что негоже охотнику иметь столь слабый вестибулярный аппарат, на что она вяло огрызалась, ссылаясь на студенческий рефлекс, мол, как сажусь в транспорт — сразу засыпаю. Через некоторое время прикорнула и я.
Вдруг Рахима села и сказала:
— Меня нервирует та машина, которая едет за нами уже пять минут.
Я посмотрела в окно — мы ехали по просёлочной дороге.
— Может они едут в деревню по своим делам.
— В которой уже как двадцать лет никто не живёт?
Конечно, может быть что угодно, пусть они разузнали о кладе, который там находится, но почему они поехали искать клад именно в этот день и в это время, когда мы спасались бегством? Слишком много совпадений, чтобы…
Сухой хлопок — и лопнуло заднее колесо. Рахима навалилась на меня, но каким-то чудом восстановила равновесие.
— Блин! — выругалась она… и достала пистолет.
— У тебя есть разрешение на ношение оружия?
— Нет, конечно! Посмотри на и подумай, а дадут ли мне разрешение?
Саид начал петлять, не давая прицелиться. Но преследователи упорно стреляли по колёсам, не целясь в нас.
— Почему в нас не стреляют?
— Потому что ты им нужна живой! Если они довершат то, что не смогли врачи скорой помощи — на ком же будут ставить опыты? — цинично заявила девушка и выбила заднее стекло. Я имела возможность увидеть энергетический удар, потому что она выбила целое стекло невидимым импульсом, так, чтобы осколков не осталось.
Тем временем пробили заднее колесо — преследователи были неплохими стрелками. Рахима вылезла через полученное отверстие и распласталась на крышке багажника, держа пистолет двумя руками. Не знаю, как можно целиться, практически вывалившись из окна автомобиля, когда машины трясутся по бездорожью, да ещё виляют туда-сюда, не давая друг другу целиться. Через несколько выстрелов машина резко вильнула вправо и перевернулась.
— Экстремалка недоделанная! Если бы ты выпала? — набросился на неё Ибрагим.
— Саид, тормози! Водителя я пристрелила, а за пассажира не поручусь.
Мы выскочили из автомобиля, и побежали к ним. Как только мы успели пробежать только несколько метров, раздался такой мощный взрыв, что нас сбило с ног ударной волной. Как только мы встали, Саид сразу вернулся к своей машине.
— Запаска есть? — спросил Ибрагим.
— Есть, но толку — на трёх колёсах далеко не уедем.
— Конечно, мы могли бы снять с неё колеса, — сказал он, глядя на сгоревшие останки, — Но колдуны всё предусмотрели. Воображаю их лица, — имея в виду преследователей, — когда поняли, что они всё это время играли роль смертников.
— Ещё говорят, что мусульмане — террористы. Пойдём к автотрассе? — спросила Рахима.
— Спать меньше надо! Пока мы дойдём — нас уже будет ждать делегация колдунов.
Ситуация была аховая, но охотники не выглядели растерянными — знать и в худшие передряги попадали.
— Что собираешься делать?
— Придётся дать бой. Позову подмогу, ин шэ Аллах. Ты пока спрячь Айнуру.
Мы пошли к деревне. Лицо Рахимы было сосредоточенным, словно у хирурга перед трудной операцией. «Мы — скорее хирурги, вырезающие раковые клетки» — вспомнилось мне. И пусть бы она отнекивалась, из неё бы вышел хороший врач. Мы шли мимо покосившихся домишек, брёвна которых потемнели от времени. Тропинки уже давно поросли бурьяном и нам приходилось порой вышагивать, высоко поднимая ноги.
— Ты ведь подумала, что здесь когда-то жили люди или что-то в этом роде?
— Наверно…
— И конечно даже мысли не промелькнуло, что это могло возникнуть случайно? Это настолько абсурдно, что даже разум отказывается специально выдавать такое умозаключение. Но как тогда можно подумать, что каким-то образом из первичного бульона случайно возникла клетка, если, глядя на заброшенные постройки, уверенно заявляешь, что это кто-то сделал?
— Почему ты об этом решила поговорить?
— Надо же отвлечься от мрачных мыслей. Готовься к худшему, но верь в лучшее. Понимаешь, борьба с колдунами — это хорошо подготовленная, но всё-таки импровизация, нет готовых алгоритмов, что здесь нужно поступать одним образом, а там — другим. Так что перед боем только в общих чертах обозначаем, что нужно делать, и больше ни о чём не разговариваем. Не зря же говорят, про волка речь — волк навстречь. В этой поговорке есть элемент суеверия, но в то же время есть смысл, что не надо себя накручивать перед встречей с хищником.
Она по неизвестной причине отвергала один дом за другим, пока один не показался ей подходящим. Не без помощи дара сдвинув дверь, нагнулась, чтобы войти.
— Пообещай мне, что не уйдёшь отсюда, пока тебя оттуда не заберут.
— Конечно! — я даже немного обиделась. Разве я похожа на стукнутого переходным возрастом подростка, который знает, что за ним охотится секта, но всё равно будет гулять по деревне только из-за того, что ему это запретили?
— Ин шэ Аллах.
— Ин шэ Аллах, — она прикоснулась к моей руке, легонько сжала её и ушла.
Это был без сомнения самый ужасный день в моей жизни, потому что я не знаю, что такого должно произойти, чтобы я могла сказать, что это было хуже. «Час с симпатичной девушкой покажется вам одной минутой. Минута на раскалённой сковородке покажется вам часом. Это и есть относительность» — писал Эйнштейн. Ничто не изматывает так, как ожидание своей участи, особенно когда не знаешь, что с тобой произойдёт. Тем более я относилась к людям, который страх не парализует, а заставляет бежать в панике. Теперь мне стал понятен смысл обещания, чтобы я ни в коем случае не покидала своего убежища, когда я стала метаться как зверь, запертый в клетке, и часто ловила себя на том, что стояла у порога и прикасалась к ручке двери. Время тянулось как дешёвая жвачка, у меня не было часов, чтобы следить за временем, поэтому мне казалось, что прошли дни, часы, что всех охотников уже убили и колдуны теперь рыщут по деревне, и тогда мне хотелось бежать, неважно куда, но бежать. Тогда я решала, что лучше страшный конец, чем страх без конца и начинала дёргать тугую дверь, но потом вспоминала об обещании и тут же шарахалась прочь. Прекрасно понимая, что бегство пойдёт мне только во вред, но страх был настолько силён, что у меня отключался разум, и я снова начинала биться, словно птица в клетке.
Не знаю, сколько километров я пробежала, да и нервное истощение дало о себе знать, но под конец я уверилась в неизбежности моей гибели, свалилась без сил в случайно сохранившееся кресло и рыдала во весь голос. Тогда… я услышала шёпот. Даже не шёпот — что-то настолько тихое, на грани слышимости, что невольно решаешь, что это послышалось. Но именно этот голос практически довёл меня до сумасшествия, низвёл до уровня запуганного животного, у которого сердце было готово разорваться от ужаса.
Любимой книгой Рахимы был поэтический перевод Корана Теодора Шумовского. Она любила читать её вслух или слушать её чтение. Я вспомнила строки:
Своих собратьев одевает в ужасный облик сатана.
Не их страшитесь — только Бога, коль Божья вера вам дана!
Тебя идущие к неверью да не печалят никогда:
Ведь Повелителю Вселенной не принесут они вреда,
А в жизни будущей желает Господь им доли не давать.
Неиссякаемую муку им на себя дано призвать!(3)
Я считала себя мусульманкой, но вера во мне была не слишком сильна. В том числе я не слишком верила в существование Шайтана и его приспешников, пока не услышала его шёпот. Но:
С друзьями дьявола сражайтесь, бессильны козни сатаны!
Когда вступает в битву правда, часы неправды сочтены!(4)
Страх прошёл, остался покой. Видимо, произошло переутомление нервной системы — я сидела в прострации, эмоций было не больше, чем у подушки, лежащей на диване.
Скрипнула дверь. Какой-то мужчина, поддерживая Рахиму, помог ей войти, и, закрыв дверь, убежал. Та пошла заплетающейся походкой и вдруг скорчилась в приступе рвоты, едва успев упереться руками в стену.
Её вырвало кровью. Я едва успела подлезть под руку и помогла дойти и лечь на деревянную лавку. Она была очень плоха: её лицо было не бледным — белым как снег, на котором неестественно ярко выделялись синие венки, дыхание тяжёлое и частое, на губах надувались кровавые пузыри, спекаясь в корки. Я собралась, было, выбежать на улицу, чтобы попросить помощи.
— Нет… Не зови никого. Мы просто идеальные пациенты — никогда не болеем, а если получаем травмы, то всегда несовместимые с жизнью.
Нет. Нет! Нет!!! Этого не может быть!
— Как же ты так?
— На Ибрагима со спины напало несколько колдунов. Я загородила ему спину, но не успела отразить все удары.
— Зачем ты это сделала?!
— Он командир, а я простой солдат. Солдаты погибают и это данность, а если погибнет командир — армия обречена на поражение. Таковы законы войны.
Руки на ощупь стали очень холодными и постепенно приобретали мраморный оттенок
— Неужели ничего нельзя сделать!?
— Ничего… Ибрагим рассказывал, как одного охотника после боя начало рвать кровью, потом он через полчаса умер.
— Ему нельзя было помочь?
— Да. Ибрагим пытался что-то делать, но понял, что только продлевает ему мучения. Пить хочется… Нет, никуда не выходи. Потерплю.
На моих глазах умирал человек, успевший стать родным, частью моей жизни. От моих усилий ровным счётом ничего не зависело, я могла только наблюдать, как жизнь в ней борется со смертью, неизбежно проигрывая и только продевая агонию.
Не говори: «мертвец» о каждом, кто на пути Творца убит.
Они — живые! Их Создатель в грядущей жизни наградит.
И, рады милости Господней, они ликуют о других,
Не боязливых, не печальных, кто по следам ступает их.
Ещё о том они ликуют во все блаженные года,
Что Бог награды правоверным не отменяет никогда.(3)
— Не плачь, Айнура. Не люблю, когда меня оплакивают. Это только временное расставание.
Зашёл Ибрагим, который говорил Юсуфу:
— Колдуны ждут подкрепления. Мы используем передышку и стянем все силы, чтобы Саид доставил Айнуру в христианский форт.
Они не заметили, что в тёмном углу сидели те, для чьих ушей разговор не был предназначен. Только услышав тихий плач, они повернулись в нашу сторону. Вызывало трепет то, что человек с равнодушием и даже с насмешкой относивший к своей смерти, плакал от своего бессилия, видя, что его товарищи в отчаянном положении, а он ничем не может им помочь.
— Не плачь, Рахима. Аллах не возлагает на душу больше невозможного, а ты сделала всё, что могла.
Ибрагим чётко произнёс:
— Ля иляха илля Ллах.
— Ля иляха илля Ллах.
Он провёл рукой над её лицом, и Рахима закрыла глаза.
— Не рыдай и не причитай, ей и так тяжело
* * *
Я лежала не спине у Зверя. Белая волчица мчалась огромными прыжками. Через снежную пустыню. Она очень спешила — с каждым мгновением сил у меня оставалось всё меньше и меньше.
На ледяном постаменте стоял сильно покорёженный хрустальный куб, внутри которого еле-еле тлел огонёк, готовясь погаснуть. Рядом стояла девушка в чёрном хиджабе с ледяными глазами.
— Соскучиться не успела.
— И тебе не хворать. Хотя какое не хворать — для начала хотя бы не умереть.
Каков привет — таков и ответ. Удивляться нечему.
— Нельзя ли отсрочить умирание тела? Я не могу покинуть охотников, они в большой беде!
— Допустим, можно, но как ты будешь бороться с силачами, если даже на ногах не сможешь удержаться? Разве что погибнуть героически.
Мне хотелось кричать от бессилия — если я могу только погибнуть героически, как сказала она то, что толку от моей смерти?
— Выход есть, и я пришла обсудить его.
Над руками зависла изящная диадема, в которую инкрустированы белые, голубые и синие камни высочайшей чистоты и прозрачности, что не приходилось сомневаться, что в реальности цена за диадему разве бы что чуть-чуть не достигла бы звёзд.
— Знаешь, какие охотники существуют?
— Старшие и младшие.
— Не только. Есть третья, высшая степень — глава охотников. Это самый сильный охотник, он способен объединять действия охотников в единое целое и направлять их действия.
— В чём подвох?
— В том, что если стаешь главой охотников, это будет навсегда. Ты не сможешь снять с себя эту должность, даже если она будет тебе в тягость. Тебе придётся выбирать, кого отправить на верную гибель, чтобы победить и гибель каждого подчинённого будет отзываться болью.
— Но почему именно я? Почему не Ибрагим, он лучше всего подходит на этой должность!
— Эта корона предназначена только тебе. Выбор за тобой, только не думай долго — твоё время скоро истекает.
Я всю жизнь привыкла подчиняться эмиру и не представляла себя в роли руководителя. И теперь — огромная, страшная ответственность, которую меньше всего на свете хотелось брать на себя. Но с другой стороны если я не решусь, то охотники все до единого погибнут в неравном бою. Выбор? Выбора нет!
— С именем Аллаха! — я протянула руки и надела диадему. Она была невесомой.
И тут я задала по-детски наивный вопрос:
— Это больно?
Девушка рассмеялась:
— Ты как думала? Твоему хрупкому сосуду не вместить новую мощь.
Она подняла охотничий нож и ударила им хрустальный куб, который сразу же разлетелся на мелкие осколки.
* * *
Рахима вдруг села и закричала — долго, пронзительно, страшно, словно от непереносимой боли. Потом она упала мёртвая, безжизненная. Ибрагим пытался прощупать пульс.
— Всё.
Это короткое «всё» означало, что надежды больше нет. Если до этого была надежда, вдруг случится чудо, что она каким-то образом сможет выкарабкаться, то теперь, когда остановилось её сердце — это было всё, конец.
Я завыла и тут же получила подзатыльник — Ибрагим строго-настрого запретил рыдать и причитать. Мне было всё равно, я сжала её руку и уткнулась в неё лбом, сотрясаясь в рыданиях и повторяя её имя. Не сразу обратила внимание, что её руки становились горячими. Я не поверила и пощупала лоб. Не приходилось сомневаться, что температура повышалась.
Вдруг она вздрогнула и судорожно втянула воздух. Тут же появился пульс — частый, словно у птицы.
— Ибрагим, что с ней?
— Не понимаю, поле светится, больно на него смотреть! Неужели третья перестройка? Но это невозможно!
— Для Рахимы уже привычно делать невозможные вещи. Но одно могу сказать точно — сейчас ей очень больно.
Рахима мучительно выгибалась на лавке, чуть ли не падая с него, словно желая покинуть тело, которое было источником страдания. Она с трудом дышала, но если ей удавалось набрать воздух в лёгкие, то кричала, что есть сил, пока не сорвала голосовые связки, и под конец могла только хрипеть. Я не знаю, сколько это длилось, но впоследствии я нашла у себя в причёске несколько седых волос. Под конец она бессильно откинулась и лежала как мёртвая. Неужели всё?
Как оказалось — не всё. Она открыла глаза и встала, вернее восшествовала. Произошло нечто невероятное — это была Рахима, но уже не та. От её облика веяло невероятной силой, а нечеловечески пронзительный взгляд тёмно-синих как сапфир глаз не мог принадлежать обыкновенному человеку — необычайно сильному и мудрому существу.
— Ля иляха илля Ллах, Мухаммад расулюЛлах.
— Глава охотников… — выдохнул Ибрагим.
* * *
Колдуны праздновали близкую победу и готовились к последней атаке, как вдруг они ощутили подсознательный страх, словно произошло что-то очень важное и ужасное. Кто-то стал спорить и говорить, что надо уходить отсюда, потому что не видать им сегодня победы, а только смерть свою найти, но большинство заявили, что охотники уже практически проиграли, и их осталось только добить.
Они узнали, что такое СТРАХ, когда они увидели одного охотника. Хотя его было трудно назвать охотником, даже на человека он был мало похож — такого мощного поля не было ни одного охотника или колдуна, но самый сильный ужас вызывал взгляд, суливший гибель любому, что посмел выступить против его Господа, Создателя, сотворившего его. Любой, кто смотрел ему в глаза, терял волю, разум. Неизвестный был очень силён — все удары были для него, как слону дробина, которые он отбивал играючи, зато он одним ударом убивал даже силачей. И все охотники сражались безупречно, не удавалось найти малейшей бреши в их обороне, словно их разумы соединились в единое целое. Надо ли было говорить, что уже через пять минут они бежали с позором, не помня себя от ужаса, забыв об извечном «сражайся или умри».
1) Лысенковщина — политическая кампания по преследованию и шельмованию группы генетиков, отрицанию генетики (вейсманизма-морганизма) и временному запрету генетических исследований в СССР
2) Сура 69 «Неизбежное», аят 38-39
3) Коран. Стихотворный перевод с арабского Теодора Шумовского. Сура 3 «Семейство Имрана»
4) Коран. Стихотворный перевод с арабского Теодора Шумовского. Сура 4 «Женщины»
5) Коран. Стихотворный перевод с арабского Теодора Шумовского. Сура 3 «Семейство Имрана»
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
Популярное
VKontakte
WhatsApp
Telegram
Отключить рекламу