Дом, которого больше нет (джен)

Рукопись обнаружили случайно, среди архивов одного из старых крепостных монастырей Кровавых Ангелов. Она хранилась в запечатанном хранилище вместе с личными записями нескольких поколений воинов, погибших задолго до основания нынешних архивов. Установить автора удалось лишь приблизительно. Судя по упоминаниям событий и внутренним признакам текста, им мог быть один из капелланов или сангвинарных жрецов, живший в эпоху, о которой сохранилось слишком мало достоверных свидетельств.

Запись не была адресована кому-либо. В ней не содержалось ни просьбы о помощи, ни обвинения, ни попытки оправдать поступки описанного воина. Это было просто свидетельство. Человек, написавший его, словно боялся, что однажды всё произошедшее забудут, а вместе с ним исчезнет и сама причина, по которой некоторые братья так долго продолжали сражаться.

Рукопись передали в распоряжение Робаута Жиллимана вместе с другими документами, представлявшими исторический интерес. Первоначально примарх не собирался уделять ей много времени. За годы после своего пробуждения он прочёл достаточно свидетельств о падении Империума, чтобы понимать: даже самые страшные личные трагедии блекнут на фоне бедствий, постигших целые миры.

Но этот текст он дочитал до конца.

А затем начал читать снова.

Жиллиман привык оценивать поступки с точки зрения долга, необходимости и последствий. Он знал, что такое потеря. Он пережил гибель братьев-примархов, предательство Хоруса, смерть Сангвиния и десять тысяч лет собственного отсутствия. Он проснулся в Империуме, который едва узнавал, и обнаружил, что созданная ими цивилизация превратилась в колоссальную машину войны, питающуюся жизнями собственных подданных.

Он знал, что значит оказаться в мире, который продолжил существовать без тебя.

Но здесь было нечто иное.

Автор не описывал безумие. Воин не утратил рассудок, не поддался страху и не оказался неспособен выполнять свой долг. Напротив, он продолжал сражаться, побеждать и спасать братьев. Он был именно тем воином, которого любой командир пожелал бы видеть в своих рядах.

И всё же однажды он ушёл.

Жиллиман отложил рукопись и долго смотрел на неподвижные строки.

Он мог бы осудить этот поступок. С точки зрения воинской дисциплины всё выглядело достаточно ясно: воин принял решение, последствия которого не ограничивались им самим. Его жизнь принадлежала не только ему. У него были обязанности, братья, задачи, которые никто другой не мог выполнить вместо него.

Но Жиллиман слишком хорошо знал цену словам, произнесённым человеком, который никогда не был вынужден жить с тем, о чём говорит.

Он вспомнил собственное пробуждение. Первые часы после того, как ему открыли правду о прошедших десяти тысячах лет. Гибель Империума, который он знал. Исчезновение людей, с которыми он разговаривал, сражался, строил планы. Превращение его отца в объект религиозного поклонения, которое он не мог ни принять, ни просто отменить.

Он тоже оказался чужим в собственном мире.

Разница заключалась лишь в том, что ему не позволили остаться наедине с этим осознанием. На него сразу обрушились задачи, войны, решения, ответственность за миллиарды жизней. Он был примархом. Его возвращение само по себе изменило судьбу целых миров. У него не было роскоши остановиться и спросить, хочет ли он вообще продолжать.

И он продолжил.

Но означало ли это, что он понимал боль того воина? Или лишь то, что ему самому было некогда прислушиваться к собственной?

Жиллиман снова посмотрел на последнюю часть рукописи.

Человек в белой броне.

Он подумал о нём едва ли не больше, чем о погибшем воине. О том, кто оставался рядом, кто снова и снова находил нужные слова, кто, возможно, пережил десятки подобных потерь и всё равно продолжал встречать новых посвящённых.

Жиллиман знал таких людей. Командиров, которые хоронили подчинённых, а затем возвращались к работе. Капелланов, поддерживавших тех, кого сами едва могли понять. Офицеров, которые научились не показывать усталость, потому что за ними стояли другие.

Он знал, что такие люди часто становятся незаменимыми. И что окружающие редко спрашивают, что происходит с ними самими.

Примарх поднялся и подошёл к обзорному окну. За ним простирались бесконечные палубы имперского корабля, освещённые холодным искусственным светом. Где-то там тысячи людей исполняли свои обязанности. Они работали, сражались, молились, умирали. Империя продолжала существовать, потому что слишком многие продолжали делать то, что должны.

Жиллиман невольно подумал, сколько из них на самом деле хотели жить именно так.

Он не мог позволить себе роскошь отказаться от долга. И не собирался утверждать, что воин поступил правильно. Тот оставил своих братьев, и никто уже не мог спросить его, понимал ли он до конца последствия своего решения.

Но Жиллиман не мог и назвать его слабым.

Слабый человек не выдержал бы четырёх столетий, сохраняя рассудок, сражаясь и оставаясь верным тем, кто был рядом. Здесь не было трусости. Не было и простого желания избавиться от страдания.

Была потеря, которую невозможно исправить, и жизнь, в которой человек больше не мог найти дорогу вперёд.

Жиллиман вернулся к столу и осторожно сложил листы.

— Сохранить оригинал, — распорядился он. — Без сокращений. Без редакторских исправлений. Сделать копию для архивов ордена.

Он помолчал, затем добавил:

— И установите, если это ещё возможно, имя автора.

Секретарь уточнил, следует ли включить документ в официальные исторические материалы.

— Да. Но не в раздел о боевых потерях.

Жиллиман посмотрел на закрытую рукопись.

— В раздел свидетельств о жизни ордена.

Он не стал объяснять почему.

Возможно, потому, что сам ещё не до конца понимал, что именно хотел сохранить. Историю одного погибшего воина? Память о безымянном наставнике в белой броне? Или свидетельство того, что даже среди созданных для войны существовали потери, которые нельзя было компенсировать ни победой, ни славой, ни исполненным долгом.

Позднее, уже оставшись один, он снова вспомнил последние строки.

«— А как же жить теперь?

— Сейчас мы с тобой поговорим, брат».

Жиллиман закрыл глаза.

Он подумал о Сангвинии. О брате, который умел сохранять тепло даже в самые тёмные времена. О том, что случилось бы, если бы он выжил. Изменился бы Империум? Удалось бы сохранить хотя бы часть того, что они вместе пытались построить? Или десять тысяч лет войны всё равно превратили бы их мечты в пепел?

Ответа не было.

Впервые за долгое время Жиллиман позволил себе не искать его.

А потом вернулся к работе.

Потому что утром его ждали новые доклады, новые просьбы о помощи, новые решения, от которых зависели миллиарды жизней.

Он снова должен был делать то, что умел лучше всего: удерживать Империум от распада.

Но теперь, где-то среди архивов, хранилась небольшая рукопись о двух безымянных братьях. Об одном, который однажды не смог больше оставаться вдали от дома, и другом, который всю жизнь помогал таким, как он, держаться.

Жиллиман не знал, можно ли было спасти первого.

Но он подумал, что о втором стоило помнить.

И о том, что иногда даже самый сильный воин нуждается не в приказе, не в напоминании о долге и не в очередном объяснении того, почему он обязан продолжать.

Иногда ему просто нужен брат, который останется рядом и скажет:

«Давай поговорим».