Камень и пустота (гет)

Прошло время. Кризалис не знала, сколько именно. В камне не было часов, не было солнца, не было смены дня и ночи. Была только тьма, тишина и Вакуя.

Вакуя не уходила.

Она сидела рядом — всегда рядом, на расстоянии вытянутой ноги. Иногда молчала. Иногда говорила. Иногда просто смотрела своими тусклыми, голодными глазами, и от этого взгляда Кризалис становилось неуютно.

— Ты не устаёшь? — спросила Кризалис однажды.

— От чего? — отозвалась Вакуя.

— От меня. От моего молчания. От того, что я не отвечаю.

— Я устала задолго до того, как ты начала молчать, — ответила Вакуя. — Я устала ждать. Я ждала всю твою жизнь. Ты не замечала меня. Ты пировала, воевала, правила. А я сидела в углу и ждала, когда ты обратишь внимание.

— И что, дождалась?

— Дождалась. Только не так, как хотела.

Кризалис отвернулась. Точнее, попыталась — в камне нельзя было отвернуться. Можно было только закрыть глаза и сделать вид, что тени нет.

Но Вакуя всё равно была там. За закрытыми глазами. В темноте. Внутри.

* * *

— Хочешь, я покажу тебе кое-что? — спросила Вакуя.

— Не хочу.

— А я всё равно покажу.

Кризалис открыла глаза, чтобы возразить, и замерла.

Тьма вокруг неё дрогнула. Потекла, как вода. И вдруг — вспыхнула. Не светом. Цветом. Ощущением. Памятью.

Она стояла в улье.

Молодая. Совсем юная. С изумрудной гривой, которая ещё не потеряла блеск, и с короной, которая сидела на голове чуть криво — потому что её надели недавно, и она ещё не привыкла.

Вокруг неё сновали чейнджлинги. Много. Сотни. Они готовились к очередному захвату. К очередной добыче.

— Помнишь этот день? — спросила Вакуя. Она стояла рядом, невидимая для других, и смотрела на молодую Кризалис.

— Помню, — ответила Кризалис. — Первый крупный набег. Мы захватили городок в предгорьях. Выпили всю любовь до капли.

— Да. Выпили. А потом?

Кризалис нахмурилась.

— Что потом?

— Потом ты вернулась в улей. Одна. В свою комнату. Заперлась. И сидела в темноте. Долго. Ты помнишь, о чём ты думала?

Кризалис молчала.

Она помнила. Не хотела, но помнила. Она сидела в темноте и чувствовала, что внутри — пусто. Не голод. Не усталость. Пустота. Та самая, которая не уходила, сколько бы любви она ни выпила.

— Ты думала: «Почему я всё ещё голодна?» — сказала Вакуя. — Ты пировала. Ты победила. Ты была королевой. Но внутри — пусто. И ты не понимала, почему.

— Замолчи.

— Не могу. Я — это ты. Я была там. Я сидела рядом, пока ты смотрела в стену. Я ждала, что ты заплачешь. Но ты не заплакала. Ты встала и пошла строить новые планы. Потому что планы заглушали пустоту.

Кризалис попыталась уйти, но не смогла. Она была внутри памяти. И память не отпускала.

— Хочешь ещё? — спросила Вакуя.

— Нет.

— А я всё равно покажу.

Мир снова дрогнул.

Теперь Кризалис стояла на краю разрушенного улья. Того самого, который пал, когда Торакс и его чейнджлинги отвернулись от неё. Стены были покрыты трещинами, соты осыпались, воздух пах дымом и пеплом.

Перед ней стояла Старлайт Глиммер. Живая, настоящая, с протянутым копытом.

— Пойдём с нами, — говорила Старлайт. — Ты можешь измениться. Ты можешь стать другой. Мы поможем.

Кризалис смотрела на неё. Молодая, гордая, злая. И ответила:

— Мне не нужна дружба. Мне не нужна любовь. Я не буду меняться.

— Помнишь? — спросила Вакуя.

— Помню, — ответила Кризалис. — Я была права. Дружба — это слабость. Любовь — это еда. Я не собиралась становиться такой, как они.

— Ты не собиралась становиться слабой, — поправила Вакуя. — Ты боялась. Ты боялась, что если попробуешь измениться, у тебя не получится. Что ты останешься голодной. Что тебя отвергнут. Как отвергли чейнджлинги. Как отвергли все, кого ты считала своими.

— Замолчи.

— Не могу. Я — это твой страх. Я была там. Я видела, как дрожали твои копыта. Как ты смотрела на протянутое копыто Старлайт и не решалась взять. Не потому, что не хотела. А потому, что боялась.

— Я ничего не боялась!

— Боялась. Боишься до сих пор. Боишься, что если признаешь свою пустоту, то окажешься слабой. А слабой быть нельзя. Слабость — это смерть. Ты так думала. Ты так думаешь до сих пор.

Кризалис закричала. Впервые за всё время в камне — закричала по-настоящему. Громко, отчаянно, как раненый зверь.

Крик отразился от стен улья, от стен памяти, от стен камня. И затих.

Вакуя не отступила. Не вздрогнула. Только смотрела.

— Ты можешь кричать, — сказала она. — Это не изменит правды. Ты голодна. Ты всегда была голодна. Ты боялась. Ты всегда боялась. Ты одна. Ты всегда была одна. Даже когда правила ульем. Даже когда пировала на любви. Ты была одна.

Кризалис опустилась на колени. Вернее, её сознание опустилось. В памяти. В темноте. В пустоте.

— Зачем ты это делаешь? — прошептала она.

— Затем, что ты должна увидеть, — ответила Вакуя. — Не то, что ты помнишь. А то, что ты прятала. Боль. Страх. Голод. Всё то, что ты закапывала глубоко-глубоко, чтобы не чувствовать.

— Я не хочу чувствовать.

— Знаю. Но пока ты не почувствуешь, ты не сможешь насытиться.

Вакуя подошла ближе. Села рядом. Положила голову на плечо Кризалис — так, как когда-то, очень давно, делала маленькая личинка, которая ещё не знала, что станет королевой.

— Я не враг, — сказала она. — Я — это ты. Та, которая голодала. Та, которая боялась. Та, которая хотела любви и не умела её просить. Я не хочу тебя мучить. Я хочу, чтобы ты меня услышала.

— И что тогда?

— Тогда, может быть, мы обе перестанем быть голодными.

Кризалис молчала. Долго. Очень долго. Память улья медленно таяла, возвращаясь в серую тьму камня. Но что-то осталось. Маленькое. Тёплое. Не любовь. Но что-то похожее на надежду.

— Я не верю тебе, — сказала она наконец.

— И не надо, — ответила Вакуя. — Пока не надо. Просто позволь мне быть рядом.

Кризалис не ответила.

Но и не прогнала.

Трещина на камне стала чуть длиннее.