Когда небо плачет пеплом (гет)

Когда Лео наконец спустился с горы, горизонт окрасился в болезненно-жёлтый цвет. Его разум был запутан лабиринтом сомнений и неверия. Он убеждал себя, что холод, высота и его одиночество стали причиной появления призрака.

Он пытался вернуться к обычной жизни в долине: сидел на неловких семейных ужинах, бездумно смотрел в учебники в местной библиотеке и слушал бессмысленную болтовню людей, которые не имели представления о том, что происходит выше границы леса. Но каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел не математические уравнения и не знакомые лица, а огромные, обведенные угольным контуром глаза монохромной девушки и то, как её хрупкие пальцы сжимали лацканы его шерстяного пиджака.

К третьему дню притяжение стало невыносимым, в груди поселилась магнитная боль, которая затмевала все остатки здравого смысла.

Он снова собрал сумку — на этот раз не с тёплыми вещами, а с флягами тёплого бульона, мягким хлебом, завернутым в чистую ткань, и тяжёлым шерстяным одеялом, которое он стащил со своей кровати. Затем он начал долгий, изнурительный подъём на гору Крестфолл.

Когда несколько часов спустя он вышел из-за деревьев, сумерки были того же сиренево-фиолетового оттенка. Она сидела на том же месте, прислонившись к сланцевой скале. Её бледность усиливалась, а очертания сливались с неподвижностью горы.

Она подняла голову, когда его ботинки зашуршали по щебню. На её пепельно-серых чертах промелькнуло выражение, похожее на тихое, глубокое недоверие. На этот раз Лео не колебался: он опустился на колени прямо перед ней и дрожащими пальцами расстегнул рюкзак. «Я принёс еду», — тихо сказал он, протягивая термос с тёплым бульоном, хотя инстинктивно понимал, что ей не нужна пища смертных.

Она посмотрела на термос, потом на его лицо, и впервые за всё время её бесцветные губы дрогнули в призрачной улыбке. Она не взяла бульон, но протянула руку, и её ледяные пальцы осторожно коснулись тыльной стороны его ладони. Она тихо вздохнула, и этот вздох был похож на шелест ветра в тростнике. «Ты вернулся», — прошептала она, и в её голосе послышался отзвук далекого грома.

Это первое возвращение открыло дверь, которую уже нельзя было закрыть. В течение следующих трёх недель Лео стал призраком для жителей долины, проводя каждый свободный час, взбираясь по крутым, непроходимым тропам горного хребта. В дождь и в ясную погоду, в мороз и слякоть он совершал это паломничество, принося с собой одеяла, простые лекарства, которые, как он знал, она не могла принимать, и своё собственное упрямое, неумолимое присутствие.

Каждый визит растягивался на часы спокойного общения; они сидели плечом к плечу, пока смена времён года в горах становилась все более враждебной, и вполголоса говорили о вещах, которые казались невероятно далёкими от небес, которые она потеряла, и долины, которую он презирал. Он рассказывал ей о жестокой повседневности школы, шуме машин и цветах осенних листьев, которых она никогда по-настоящему не видела, а она делилась фрагментами безмолвного, ослепительного мира абсолютного света, в котором не было места сочувствию.

С каждым днём серебристый свет в её глазах становился всё ярче, статическое поле вокруг её фигуры — всё более четким, а яростная, жгучая преданность друг к другу переросла в нечто священное, в хрупкий роман, зародившийся в суровых условиях изгнания.