| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
Утро в доме Винчестеров начиналось не с кофе, как у нормальных людей, а с проверки периметра. Дин просыпался за десять минут до будильника — тело само поднимало его, привыкшее к дисциплине, вбитой годами охоты, бесшумно выбирался из постели, стараясь не разбудить Эмму, и обходил дом по маршруту, который знал наизусть. Входная дверь. Окна гостиной. Кухня. Задняя дверь. Подвал. Везде соль, везде символы, везде оружие, спрятанное в тайниках, о которых Эмма не знала. Он проверял каждый замок, каждую щель, каждое место, где могла бы проскользнуть тьма, и только после этого позволял себе выдохнуть. Это был ритуал почти медитация, почти молитва, и без него Дин не мог начать день.
Эмма просыпалась позже — обычно около восьми, когда солнце уже заливало спальню тёплым золотым светом, — и к этому времени Дин уже стоял у плиты, готовя завтрак. Он не был хорошим поваром — годы мотелей и придорожных забегаловок не располагали к кулинарным изыскам, — но научился делать несколько вещей: яичницу, бекон, тосты и кофе. Этого хватало. Эмма выходила на кухню, сонная, растрёпанная, в его футболке, которая была ей велика и которую она упорно отказывалась снимать, и улыбалась так, будто видела его впервые.
— Опять встал раньше всех, — говорила она, и голос её был хриплым со сна.
— Привычка, — отвечал он, ставя перед ней чашку.
— Ты когда-нибудь научишься спать до полудня?
— Вряд ли. Слишком много дел.
Она подходила, обнимала его со спины, прижимаясь щекой к его лопаткам, и Дин на мгновение замирал, чувствуя её тепло — живое, настоящее, ничем не заслуженное. Потом поворачивался, целовал её в лоб, в нос, в губы — и мир становился чуть менее опасным. Чуть менее тёмным. Чуть более выносимым.
За завтраком они говорили о всяких мелочах. Эмма рассказывала о работе — о посетителях, которые приходили каждый день, о новой выпечке, которую пробовала приготовить, о коллеге, который вечно путал заказы, — и Дин слушал. Просто слушал, кивал, иногда вставлял шутки, и она смеялась — звонко, искренне, так, что у него щемило в груди. Он любил её смех. Любил больше, чем готов был признать. В её смехе не было ничего от того мира, в котором он жил, — ни тени, ни боли, ни страха. Это был чистый звук, и Дин готов был убить любого, кто попытался бы его заглушить.
После завтрака Эмма уходила на работу — целовала его на прощание, обещала позвонить, — и Дин оставался один. Он не мог просто сидеть и ждать — это было не в его характере, не в его природе. Он проверял оружие, раскладывал его по тайникам, чистил, смазывал, пересчитывал патроны. Он читал отчёты охотников, которые приходили на почту, созванивался с Сэмом, обсуждал дела. Иногда уезжал на охоту — обычно недалеко, на день-два, — и каждый раз, уезжая, чувствовал, как что-то сжимается в груди. Он оставлял ей телефон, на который мог позвонить в любой момент, и просил звонить ему, если что-то покажется странным. Она обещала — и звонила, иногда по пустякам, просто чтобы услышать его голос. И Дин каждый раз отвечал, даже если был по уши в крови монстра или стоял над трупом. Потому что её голос был важнее.
Однажды, вернувшись с охоты раньше срока — гнездо вампиров в Оклахоме оказалось пустым, и он потратил на дорогу больше времени, чем на саму работу, — он заехал в кофейню. Эмма не знала, что он приедет, и когда увидела его в дверях — уставшего, в куртке, пропахшей порохом и чем-то ещё, чего она не хотела знать, — её лицо озарилось такой радостью, что Дин забыл обо всём. О боли в спине, о бессонной ночи, о монстрах, которые всё ещё где-то там. Он подошёл к стойке, перегнулся через неё и поцеловал её — прямо при посетителях, при её коллегах, при всём мире. Она покраснела, но не отстранилась.
— Ты вернулся, — сказала она.
— Вернулся, — ответил он. — Соскучился.
— Я тоже.
Он сел за столик у окна, заказал кофе — просто чтобы не сидеть с пустыми руками, — и просидел там два часа, просто глядя на неё. Она работала — улыбалась, принимала заказы, болтала с постоянными клиентами, — и Дин думал о том, что готов отдать всё, что у него есть, за возможность смотреть на это каждый день. За возможность знать, что она здесь, в безопасности, под защитой — его защиты.
Но безопасность была иллюзией. Дин знал это лучше, чем кто-либо. Он знал, что тьма не спрашивает разрешения, не ждёт удобного момента, не играет по правилам. Она приходит, когда её меньше всего ждёшь, и забирает то, что тебе дороже всего. Он видел это сотни раз — видел, как рушатся семьи, как гаснут жизни, как люди остаются с дырой в сердце, которую невозможно заполнить. И каждый раз, когда он думал об Эмме, его охватывал холодный, липкий страх.
Однажды вечером, когда они смотрели фильм на диване — старую комедию, которую Эмма обожала, а Дин терпел, — она спросила:
— Дин, а ты когда-нибудь думал о том, чтобы всё бросить?
Он повернулся к ней.
— Бросить что?
— Охоту. — Она смотрела на него внимательно, без осуждения, просто с любопытством. — Ты мог бы жить нормальной жизнью. Как все.
Дин молчал. Он думал об этом. Много раз. Каждую бессонную ночь, каждую долгую дорогу, каждую минуту, когда возвращался домой и видел её спящей. Но каждый раз приходил к одному и тому же выводу.
— Не могу, — сказал он наконец.
— Почему?
— Потому что если я брошу, кто-то умрёт. Кто-то, кого я мог бы спасти. — Он помолчал. — И потому что я не знаю, как жить иначе. Это всё, что я умею.
Эмма взяла его руку — мягко, но уверенно.
— Ты умеешь многое, Дин. Ты умеешь любить. Умеешь заботиться. Умеешь быть добрым.
— Это не то же самое.
— Может быть. — Она пожала плечами. — Но это важно.
Он посмотрел на неё и подумал о том, что она, наверное, права. Но он также подумал о том, что не может рисковать. Не может позволить себе расслабиться. Потому что мир, в котором он живёт, не прощает слабости. И если он хоть на секунду забудет об этом, она заплатит цену.
— Я не могу бросить, — сказал он тихо. — Но я могу защитить тебя. Это я умею.
Эмма улыбнулась и прижалась к нему.
— Я знаю.
Она не понимала, что стоит за этими словами. Не понимала, что для Дина «защитить» — это не просто закрыть дверь на замок. Это значит быть готовым умереть. Убить. Пойти против ангелов и демонов, против судьбы, против самого Бога. Это значит любить так сильно, что сама мысль о потере становится невыносимой.
В ту ночь Дин долго не мог уснуть. Он лежал рядом с Эммой, слушал её дыхание — ровное, спокойное, живое — и думал о том, что счастье — это хрупкая вещь. Его нельзя удержать, нельзя спрятать, нельзя защитить от всего мира. Но можно попытаться. Можно стоять на страже, пока хватает сил. И Дин собирался стоять до конца.
Он повернулся на бок, посмотрел на её лицо — расслабленное, спокойное, такое родное, — и прошептал:
— Я тебя не отдам. Слышишь? Никому.
Эмма не ответила. Но Дин и не ждал ответа. Он просто закрыл глаза и позволил себе на несколько часов забыться, зная, что утром снова встанет на стражу. Потому что это была его жизнь. Его война. Его любовь.
И он не собирался сдаваться.





| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |