Ожерелье Исиды (гет)

Дорога обратно в Каир тянулась бесконечной серой лентой, разрезающей ночную пустыню. Они ехали молча, с такой тяжелой, давящей тишиной, когда каждый звук кажется неестественным. Алекс сидела у окна, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и смотрела, как силуэты дюн медленно тают позади. В стекле машины мелькало её отражение — рыжее каре казалось в свете дорожных фонарей почти черным, а лицо — бледной маской, на которой ярче всего выделялись искусанные в кровь губы. Город приближался из темноты постепенно, словно нехотя, растворяясь в пыльном мареве далеких огней.

Машина мягко покачивалась на неровностях древней дороги. Кондиционер гудел слишком громко — монотонно, зло, — но Алекс не попросила выключить его. Ей нужно было хоть что-то, что заглушало бы мысли. За окном пустыня нехотя уступала место редким оранжевым фонарям, бетонным коробкам окраин, рекламным щитам с арабской вязью. Она не двигалась уже больше часа. И только раз, инстинктивно, как делала сотни раз за последние дни, потянулась к сумке, лежавшей обычно у ног. Пусто. Её рука на мгновение зависла в воздухе, пальцы машинально сжались, не встретив знакомой ткани, веса, привычного присутствия. Она резко одернула руку, словно обожглась. Внутри разрасталось странное, липкое чувство неправильности. Словно она забыла что-то жизненно важное. Нет. Не что-то. Кого-то.

Алекс резко отвернулась к стеклу, до боли закусив губу. Ей вдруг стало трудно дышать. Тесный салон, пластик, запах чужого одеколона от охранника — всё это давило. Она закрыла глаза. Усталость. Только усталость. За последние дни она почти не спала. Спала урывками, тревожно и каждое пробуждение требовало заново привыкать к тому, что реальность больше не подчиняется старым правилам.

Самир остался в Саккаре. Алекс вспомнила его лицо в тот момент, когда они уезжали — растерянное, почти детское, несмотря на возраст. Блэквуд настоял, что утром пришлёт за ним машину. Но Алекс не поверила ни единому слову. Генри вообще производил впечатление человека, который давно перестал видеть в других людях людей. Для него они существовали лишь как временные неудобства — или инструменты. Инструменты между ним и целью. Напротив, на жёстком сиденье сидел один из его охранников. Молодой. Стеклянные глаза. Телефон в его руках то и дело вспыхивал холодным, бездушным светом. Он ни разу не посмотрел на Алекс. Её не арестовали. Не угрожали. Даже не связали. Словно она была предметом интерьера. Это раздражало ещё сильнее, чем открытая враждебность. Будто её уже исключили из происходящего. Использовали и выбросили. Машина мягко свернула на широкую освещённую улицу. Алекс автоматически повернула голову вправо туда, где обычно сидел Джон. Пустое место зияло как выбитый зуб. Она замерла. В горле встал комок. Потом медленно, очень медленно выдохнула и прикрыла глаза. Конечно пусто. Логично. Ожидаемо.

Ожерелье у Блэквуда. Связь исчезла. Если вообще существовала. Она раздражённо потёрла переносицу, чувствуя, как к глазам подступают слёзы: от усталости, от злости, от непонятного, липкого отчаяния.

— Джон, ты видел, как этот идиот смотрел на платформу?.. — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать. Тишина.

Слова повисли в воздухе, глупые, неуместные, как крик в библиотеке. Алекс застыла. Охранник, напротив, медленно поднял взгляд от телефона, брови слегка приподнялись.

— Что?

— Ничего.

Она отвернулась к окну так резко, что хрустнула шея, будто её поймали на чём-то постыдном. Щёки горели. Стыд смешивался со странным облегчением — хотя бы прозвучало вслух. Хотя бы так. За стеклом тянулся ночной Каир. Шумный, живой, настоящий. Крики торговцев, сигналы машин, музыка из открытых окон… Мир, который никогда не спит. И почему-то именно сейчас, среди этого хаоса, Алекс стало особенно ясно, насколько невозможными были последние несколько дней. И насколько невозможным стало её собственное одиночество — осознанное, тяжёлое, почти физическое.

* * *

Отель встретил её вкусом прохлады и горького кофе. Высокий мраморный холл, в котором эхо шагов гасло слишком медленно. Блэквуд снял для неё номер в старом европейском здании недалеко от центра. Широкие лестницы, лепнина на потолках, тяжёлые портьеры. Наверное, это должно было выглядеть как забота. На деле ощущалось почти как домашний арест — элегантный, но тюрьма есть тюрьма.

У дверей её номера дежурил человек из его команды. Крепкий, коротко стриженный, с отсутствующим выражением лица. Алекс посмотрела на него долгим тяжёлым взглядом, в котором смешались усталость и презрение.

— Вы серьёзно?

Тот сделал вид, что не понял вопроса. Или не понял английского. Или не хотел понимать.

Она даже не стала спорить. Сил не осталось. Только глухая тяжесть в груди и странное опустошение.

Номер оказался большим. Слишком большим. Тихим. Слишком тихим. Белые стены, высокое окно с видом на крыши, старомодная кровать с множеством подушек. Алекс бросила куртку на ближайшее кресло — та сползла на пол, она не стала её поднимать. Медленно, как очень старая женщина, села на край кровати. Комната не изменилась. Но что-то было не так. Тишина. Раньше, ещё вчера, ещё сегодня днём, рядом постоянно ощущалось чужое присутствие. Почти незаметное. Тёплое, нет не тёплое, иное. Иногда раздражающее. Иногда странно успокаивающее. Как фоновый гул, которого не замечаешь, пока он не исчезнет. Теперь его не было. И комната казалась не просто холодной, а какой-то мёртвой. Алекс резко поднялась, прошлась по ковру — шаг, другой, третий. Сердце колотилось где-то в горле.

— Это уже переходит все границы, — сказала она вслух, и голос прозвучал хрипло, чужим. Она заговорила просто для того, чтобы нарушить тишину. Заполнить пустоту звуком.

— Ты не можешь скучать по призраку, Александра. Она остановилась посреди комнаты, скрестив руки на груди.

— Особенно если этот человек умер почти сто лет назад. Она усмехнулась собственной глупости — нервно, надломленно.

— Это даже звучит как начало профессиональной катастрофы. Смешок вышел коротким, каркающим и сразу погас, раздавленный тяжестью в груди.

* * *

Она попыталась работать. Это всегда помогало. Работа была якорем, который удерживал её в реальности, когда всё остальное рассыпалось. Ноутбук загружался мучительно долго. Алекс разложила на столе свои записи — мятые листы, фотографии, схемы. Начала составлять новую карту комплекса под Саккарой. Цифры, линии, предположения. Рациональное. Привычное. Но мысли постоянно возвращались к одному и тому же.

К двери. К платформе с иероглифами. К тому, как Джон тогда отпрянул — резко, почти инстинктивно, словно узнал нечто, что надеялся больше никогда не увидеть.

«Только не снова». Снова что?

Алекс раздражённо захлопнула ноутбук. Крышка ударила по пальцам — больно, отрезвляюще. Нет. Хватит. Она учёный. У любой аномалии есть объяснение. Даже если это объяснение пока выглядит безумно. Даже если для него нет места в учебниках. Она медленно прошлась по комнате, считая про себя. Раз, два, три. Вдох. Выдох.

— Галлюцинация, вызванная стрессом и длительным воздействием неизвестного артефакта, — произнесла она вслух, пробуя теорию на вкус. Тишина.

— Синдром навязчивого присутствия. Психологическая зависимость от…

Она замолчала. Слова застряли в горле, как кость. Потом тихо, почти шёпотом закончила:

— …от него.

Ответа не было. Только далёкий, бесконечный шум машин за окном, да гудение холодильника в углу, да её собственное дыхание слишком громкое в этой вымершей тишине.

* * *

Около трёх часов ночи Алекс всё-таки уснула. Тяжело, вязко, как падают в тёмную воду — без сновидений сначала, просто провал. А потом, почти сразу, она поняла, что это сон.

Не потому, что происходящее выглядело странно или неестественно. Наоборот. Всё было слишком спокойным. Слишком правильным. Нереальным своей реальностью.

Она стояла на крыше старого дома. Какого — не знала, но чувствовала под ногами нагретый за день камень, слышала, как ветер шевелит бельё на соседних верёвках. Тёплый, почти горячий ветер с запахом пыли, жасмина и далёкого костра. Он играл её волосами, путал пряди, и Алекс не пыталась их поправить. Где-то далеко внизу мерцал ночной Каир. Город светился золотыми огоньками: тысячи, десятки тысяч маленьких солнц, растворённых в лёгкой дымке. Минареты уходили в бархатное небо, и звёзды казались неестественно близкими.

И рядом кто-то тихо сказал:

— Красивее, чем в тридцать шестом.

Алекс обернулась слишком быстро так, что закружилась голова.

Джон сидел на низком каменном парапете, положив локти на колени. Обычный пиджак, светлая рубашка, небрежно расстёгнутый ворот. Сегодня он выглядел иначе. Не прозрачнее — скорее… более уставшим. Будто между ним и миром появилась едва заметная трещина, через которую утекало тепло. Или время. Или жизнь — та, что осталась позади. Несколько секунд Алекс просто смотрела на него. На его руки — длинные пальцы, на линию скул, на тени под глазами. На то, как он избегает её взгляда. Потом она медленно подошла ближе. Шаг. Ещё один. Кроссовки бесшумно ступали по старой черепице.

— Значит, ты всё-таки существуешь, — сказала она, и голос дрогнул.

Он усмехнулся мягко, без насмешки. Только уголки губ дрогнули.

— Это сейчас прозвучало обидно.

Алекс села рядом. На удивление близко. Так близко, что почти касалась плечом его рукава. И только потом поняла это и не отодвинулась. Почему-то не захотела. Некоторое время они молчали.

Внизу шумел город. Откуда-то из открытого окна доносилась музыка старая, тягучая, с арабскими струнными. Кто-то смеялся на соседней улице. Жизнь продолжалась. Нормальная, обычная, настоящая. А здесь, на крыше, время застыло, как под стеклом.

Алекс вдруг спросила, сама не ожидая:

— Каким был Каир тогда?

Джон задумался. Медленно провёл ладонью по подбородку, жест, который она уже запомнила.

— Тише, — сказал он наконец. — Гораздо тише.

Он слегка улыбнулся, но грустно, с оттенком потери, которую не исправить.

— И пах иначе.

— Чем?

— Пылью. Табаком из кальянов. Бензином — старые машины. Горячим камнем, нагретым за день. И…

Он замолчал.

— И кофе, — закончила за него Алекс.

Он посмотрел на неё, с лёгким удивлением и она поняла, что угадала. Александра невольно улыбнулась, первый раз за много часов. Тепло разлилось в груди, такое настоящее, что на секунду забылось — это ведь сон.

— Кофе здесь всё ещё хороший, — сказала она.

— Значит, хоть что-то человечество не испортило.

Она тихо рассмеялась негромко и искренне. И только потом заметила, как внимательно он на неё смотрит. Не как раньше с холодным любопытством наблюдателя. Мягче. Спокойнее. Будто запоминает каждую черту, каждый неверный вздох.

Ветер стал сильнее. Где-то внизу хлопнула ставня. Огни Каира дрогнули в мареве, смазались, как акварель под дождём.

Джон отвёл взгляд к ночному городу.

— Он забрал ожерелье.

— Да. — голос Алекс прозвучал жёстче, чем она хотела. — Дурак с транжирством миллиардера и манерами уличного торговца.

Он долго смотрел куда-то мимо неё, на огни города.

— Тогда у нас не было выбора, — сказал тихо.

Алекс нахмурилась:

— Но тебе это не нравится.

Он медленно покачал головой.

— Мне не нравится, что он открыл это место.

Его голос изменился. Пропала лёгкость, ушла насмешка. Осталась только холодная, тяжёлая серьёзность.

— Ты знаешь, что находится под Саккарой?

Джон долго молчал. Так долго, что она решила — не ответит. Но он ответил чужим, севшим голосом.

— Нет.

— Но я знаю, что мы тогда открыли не ту дверь.

Холодок медленно прошёлся по её спине не от ветра. От древнего, почти забытого инстинкта, чувства, которое говорит: беги.

Она хотела спросить ещё. Что за дверь? Что значит «не ту»? Что они сделали в тридцать шестом?

Но вдруг заметила странную вещь. Контур его руки — той, что лежала на парапете начал едва заметно расплываться. Как отражение в старой, мутной воде. Как дым на ветру.

Алекс резко повернулась к нему, сердце ухнуло куда-то вниз.

— Джон…

Он посмотрел на свою ладонь. Склонил голову, разглядывая, как края пальцев теряют чёткость, становятся полупрозрачными.

И впервые за всё время Алекс увидела в его лице то, чего раньше никогда не замечала.

Беспомощность. Тихое, почти обречённое понимание, что он не может это остановить.

— Кажется, у нас заканчивается время, — сказал он тихо.

Эти слова ударили Александру под дых. Не потому, что она не чувствовала этого сама — чувствовала, ещё как. А потому, что он произнёс это вслух. Признал. Отрезал пути к самообману. В её груди что-то сжалось — холодно, остро, невыносимо.

— Нет... — прошептала она, но ветер унёс её голос.

Ветер ударил сильнее — порывом, от которого Алекс пришлось зажмуриться. Веки обожгло холодом, а может, слезами, которые она так и не позволила себе пролить. Огни Каира дрогнули, погасли и зажглись снова, но уже другими — далёкими, чужими, словно она смотрела на них сквозь толщу воды.

Сон начал рассыпаться, как старая фреска под дождём.

Звуки поплыли. Смех внизу превратился в далёкое эхо. Музыка сплющилась, растянулась, превратилась в вой. Город, который секунду назад дышал и жил, теперь казался декорацией. Огни Каира дрогнули и начали медленно растворяться в темноте один за другим, будто кто-то жестокий гасил свечи.

— Не уходи, — вырвалось у неё помимо воли. Голос сел, сломался на полуслове. Она ненавидела себя за эту слабость, но ничего не могла с собой поделать.

Лицо Джона оказалось совсем близко — бледное, с резкими тенями под глазами. Он выглядел измученным. Не призраком. Не воспоминанием. Живым человеком, который слишком долго боролся и начинает проигрывать. Он подался к ней, будто хотел что-то сказать. Губы его приоткрылись, но ни звука не последовало — только отчаянное, молящее выражение в глазах, которого она раньше никогда не видела. И в этот момент что-то внутри неё сломалось. Не рациональное. Не осторожное. Что-то глубокое, отчаянное, голодное — то, что она хоронила годами под диссертациями, грантами и научной строгостью. Она не думала. Не успела испугаться. Не спросила себя, правильно ли это. Алекс потянулась к нему почти инстинктивно — резко, жадно, так, будто от этого зависела её жизнь. И, может быть, так оно и было. Она поцеловала его. Всего на мгновение. Её сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Она почувствовала его губы — тёплые, живые, не призрачные. Настоящие до дрожи. И в тот же миг почувствовала его ответ — робкий сначала, словно он забыл, как это делается. А потом — жадный, отчаянный, полный ста лет одиночества.

Его ладонь легла ей на щеку — шершавая, горячая, удивительно тяжёлая. Алекс ощутила каждый миллиметр этого прикосновения, каждый шрам, каждую линию. Слёзы хлынули сами — не попросив разрешения.

— Пожалуйста... — прошептала она в его губы, сама не зная, о чём просит. Остаться. Не исчезать. Забрать её с собой. Вернуть время назад. И странное, невозможное чувство: мир на секунду перестал разваливаться. Тишина. Покой. Потом реальность дрогнула. Грубо. Неумолимо. Джон исчез первым. Алекс почувствовала это как потерю опоры — будто кто-то выдернул землю из-под ног. Пустота ворвалась внутрь стремительно, холодная до скрежета на зубах.

— Нет! — крикнула она, но звук утонул в нарастающем шуме.

Мир качнулся, как палуба в шторм. Огни погасли окончательно. Тишина превратилась в звон. Всё сложилось пополам и растворилось во тьме.

* * *

Телефон зазвонил в полной темноте. Алекс резко села на кровати, нашаривая трубку дрожащими руками. Сердце колотилось где-то в горле — частые, панические удары. Несколько секунд она не понимала, где находится. Комната казалась чужой, незнакомой, стены давили. Потом телефон зазвонил снова. Она схватила его почти раздражённо, лишь бы заглушить этот пронзительный звук.

— Да? — хрипло, не узнавая собственного голоса.

На другом конце линии несколько секунд молчали. Только дыхание — тяжёлое, прерывистое. И какой-то странный, металлический звук на фоне.

Потом прозвучал голос Блэквуда.

И впервые без привычной уверенности. Без холодной, отточенной вежливости. Он звучал… растерянно. Испуганно. И это было страшнее любых угроз.

— Доктор Маккинон…

Пауза. Такая длинная, что Алекс показалось — связь оборвалась.

— Думаю, у нас возникла проблема, — сказал он чужим, севшим голосом.

И в этом «у нас» прозвучало нечто, заставившее её похолодеть окончательно. Он впервые включил её в своё «мы». Потому что больше не мог справиться один.