Разрубленный щит (джен)

Здесь автор вынужден приступить к самой тягостной части своего повествования. Поначалу я вообще не хотела это описывать, но иначе многое будет непонятно в тех событиях, о которых я намерена рассказать в следующей повести. Однако же мне слишком тяжело рассказывать всё это, а потому я предоставляю слово участникам событий.

Из письма леди Терезы к леди Жаклин. </i>

... А теперь, сестра моя, я расскажу, что произошло со мной после воз-вращения в Монсальват. Помнишь, сэр Ренато писал нам об Энтони, правителе Британии, предавшем своих людей? Так вот, вестницу Мэриэнн отдали мне. Я боялась, что она окажется своенравной — ведь её вырастил и воспитал вождь, но опасения мои были напрасны: это кроткое, невинное дитя. Я с первого же дня полюбила Мэриэнн, как родную сестру, и любовь моя тем сильнее, чем больше я сочувствую её горю. Сэр Радек рассказал мне, чем она опечалена. Джеймс-англичанин, ставший — как и Мэриэнн — жертвой предательства своего правителя, искалечен в плену и теперь страдает тяжёлым нервным расстройством. Наш целитель предупредил меня, что я должна позволять моей вестнице заботиться о нём. Разумеется, я решила взглянуть на этого несчастного.

Увидев его, я поняла, что слухи о его страданиях не преувеличены. Едва я вошла к нему в комнату, он воззрился на меня безумными глазами и закричал: «Думаешь, я не знаю, что ты делаешь здесь? Говори, где Мэриэнн!» Прочие слова я не рискну повторить. Затем он набросился на меня. Видимо, это был один из тех приступов безумия, о которых предупреждал меня сэр Радек, поэтому я не решилась ударить Джеймса, я только уворачивалась от его ударов и следила, чтоб он сам не стукнулся обо что-нибудь. В конце концов, он упал без чувств, и я уложила его на кровать. Очнувшись, он спросил, как меня зовут. Я представилась, и он почему-то сказал: «Не похожа». Потом он заснул. Я понимала, что, должно быть, нужно позвать целителя, но не решалась отойти от него, пока он спал.

Вот так я и познакомилась с Джеймсом-англичанином. Конечно, я позволю моей вестнице заботиться о нём, и сама не останусь в стороне…

<b>Из письма леди Терезы к леди Жаклин (тремя неделями позже).

… Ах, нет, сестра моя, не говори мне, что это любовь! Чувство, которое я испытываю к Джеймсу-англичанину, уместнее было бы назвать состраданием. К тому же, беседы с ним чрезвычайно занимательны. Он такой забавный! Совсем не похож на наших рыцарей, впрочем, в отваге и доблести не уступает им. И такой безрассудный… если всё то, что он рассказывает о прежних своих делах, правда, то просто удивительно, что он ещё жив. Впрочем, он не может лгать, нет… я слишком хорошо это понимаю, когда смотрю в его глаза. Кажется, я ещё никому и никогда не верила так, как ему. И никто ещё не пробуждал во мне столь мучительного сочувствия… клянусь, я многое отдала бы за то, чтоб избавить его от страданий!

Титурель.

Леди Тереза… она выросла на моих глазах и была мне как дочь — особенно после того, как лишилась родителей. Конечно, я не мог предвидеть, для кого ращу её, но всегда знал, что обет безбрачия — не её судьба. С тех пор, как она вошла в возраст, многие в Ордене пленялись её красотой и благородством. Ей оставалось только выбрать достойнейшего из них — но она до сих пор никому не отдавала предпочтения, а я не смел советовать ей в том деле, в котором должно прислушиваться лишь к советам собственного сердца. И вот, теперь я изо дня в день вижу её то на галерее, то на башне, то у озера с Джеймсом-англичанином. Неужели это её выбор? Нет, я не могу сказать об этом человеке ничего дурного — напротив, мне известно о нём только доброе, я знаю, как он честен и отважен… но что известно нам о том, как он жил до Адской диверсии? Какой след оставила на нём служба в разведке? Там нередко приходится называть чёрное белым и белое чёрным — и мы не можем знать, насколько он усвоил это искусство. Тереза же росла, не зная Внешнего Мидгарда со всей его грязью — и даже теперь не знает его настолько, насколько может знать человек, родившийся и выросший там.

Впрочем, если таково её решение, я не вправе ни запрещать ей, ни даже отговаривать её — хотя бы потому, что и то, и другое будет бесполезно.

Сэр Радек.

Когда Джеймс-англичанин узнал леди Терезу, у нас появилась надежда. Видясь с ней каждый день, он стал легче переносить приступы, затем целых пять суток прошли без них — и воистину, мне казалось, она сделала то, чего не мог сделать я. Но, увы, улучшение было недолгим. Я, как могу, скрываю от него правду об истинном положении дел, но, боюсь, он о многом догадывается. Вчера, очнувшись после приступа, он вдруг сказал мне: «Вот и видно, доктор, что Вы никогда ветеринаром не были». Я ответил: «Ветеринаром я действительно не был, но почему ты заговорил об этом?» Он сказал: «Ветеринар меня уже давно усыпил бы». Разумеется, я не сделаю ему эвтаназии. Но чем я могу ему помочь? Возможно, его друзья из Нуменора нашли бы слова утешения, но они ничего не знают… Джеймс не хочет, чтобы они знали.

<i>Джеймс. </b>

Как же мне всё это надоело! Мне говорят, что это только обмороки — но почему-то каждый раз, когда я после обморока прихожу в себя, кто-то оказывается с синяками или с порванным воротником. Мне говорят, что это скоро пройдёт — но это «скоро» продолжается уже столько, что я уже начинаю сомневаться, был ли я когда-нибудь нормальным. Мэриэнн, вместо того, чтоб учиться, постоянно торчит возле меня — то-то бы старик обрадовался, если б узнал! А Тереза… не знаю, зачем я ей нужен. Наверное, просто жалеет… да жалеет. Как можно любить то, во что я превратился — сущая развалина, к тому же псих. Хоть бы окончательно свихнуться, что ли! Говорят, психи, которые ничего не понимают, чувствуют себя счастливыми. Да ещё Радек со своими дурацкими принципами… учился бы у голландцев! Конечно, я и сам мог бы враз избавить от лишних проблем и себя, и всех остальных — но меня же ни на минуту не оставляют одного! Нет, пора со всем этим кончать.

Мэриэнн.

Что за ужасная была ночь! В последние дни мистеру Бонду становилось всё хуже и хуже, но такого ещё не было: приступы следовали один за другим, очнется после обморока — и опять бредит, я удерживала его в комнате, как могла, не подпускала ни к окну, ни к двери, а позвать кого-то на помощь бы-ло нельзя — боялась оставить его без присмотра. И так — всю ночь. Только к рассвету он пришёл в себя — как всегда, измученный и обессиленный. Я хо-тела позвать сэра Радека, но мистер Бонд меня не отпустил — прямо-таки приказал: «Сиди». Вот я и сидела… а он лежал и смотрел на меня. Потом вдруг сказал: «А ты красивая. Дэну повезло».

Он спал не больше часа. Проснулся как раз тогда, когда Дэн пришёл… я и забыла, что обещала на рассвете прогуляться с ним. Я всё ещё боялась уходить, но мистер Бонд заверил, что ему уже лучше, и мы можем идти и не беспокоиться. Пожалуй, выпроваживал он нас слишком уж настойчиво, но я к, сожалению, не обратила на это внимания.

Когда мы с Дэном вышли на двор, я вспомнила, что оставила накидку в комнате мистера Бонда, а было прохладно, и мы решили вернуться за ней. Дэн ждал в коридоре, а я вошла в комнату. Мистер Бонд в это время только что закончил что-то писать — отложил перо и поднялся из-за стола. В руках у него я увидела «беретту»… я слишком хорошо поняла, что он собирается сделать! Я бросилась к нему и схватила его за руку, попыталась вырвать пистолет. Мне это не удалось. Не знаю, кто из нас нажал курок…

Денис.

Я в коридоре ждал. А Марьяна в комнату вошла, вдруг слышу — закричала, потом — выстрел… я — в комнату. Смотрю — Джеймс Мордредович на полу лежит, на груди кровь, «беретта» в руке, а Марьяна над ним склонилась, как я вошёл — закричала: «Он живой! Он ещё живой!» Потом рубашку с меня сняла и велела бежать за целителями. Ну, сэр Радек сразу сказал — на операцию надо.

А мы с Мэриэнн потом ещё записку нашли, что Джеймс Мордредович оставил: «Извините, ребята, что придётся заставить вас понервничать, но так будет лучше для всех. Для тебя, Мэриэнн, Дэн найдёт занятие поинтересней, чем быть сиделкой при умалишённом. Всем привет. Счастливо оставаться».

Сэр Радек.

Признаться, я не верил, что нам удастся спасти Джеймса-англичанина после попытки самоубийства — и всё-таки нам это удалось. Не знаю, что удержало его в мире живых — но, так или иначе, он встал на ноги. Впрочем, радоваться нечему: теперь, после ранения, его болезнь прогрессирует ещё сильнее.

Вчера мне пришлось сказать господину Титурелю, леди Терезе, вестнице Мэриэнн и оруженосцу Денису, что всё моё искусство бессильно. Пожалуй, до сих пор Джеймс держался не столько благодаря лечению, сколько благо-даря своей железной воле — но теперь силы покидают его. Он слабеет, приступы повторяются всё чаще и длятся всё дольше. По-видимому, в ближайшие месяцы просветлений не станет вообще — бред будет постоянным, а по-том не будет даже бреда… протянет он месяца три — не больше. Впрочем, всё может завершиться гораздо быстрее и без таких страданий, если возобновится спазм дыхательной мускулатуры. Я был бы счастлив поручить этого пациента заботам лекаря более искусного, чем я, но увы — от этого не лечат нигде в Мидгарде. Быть может, сиды в Тир-на-Сорхэ могли бы что-то сделать, но у нас нет никакой связи с ними. Впрочем, оруженосец Денис сказал, что такая связь есть у Возрождённого Нуменора. Господин Титурель обещал немедленно написать Нуменорским Владыкам.

Тар-Эленна.

Владычица призвала меня — и я поспешила явиться на её зов. Она показала мне письмо от Титуреля. То, что было в письме, потрясло меня едва ли не больше, чем Совет Братства после нашего возвращения из Ирландии. Как мог Титурель так долго это от нас скрывать?! Конечно, он делал это по просьбе Джеймса — но мало ли что придёт в голову больному, нельзя же всему следовать! Сестра Ксения велела мне немедленно отправляться к Манан-нану. Я ответила: «Конечно, Владычица, я исполню твой приказ, но ты поступаешь неразумно». К моему удивлению, она согласилась меня выслушать, и я сказала ей: «Встреча с сидами — нелёгкое испытание для смертных, иные не выдерживают, становятся безумными — а тут у человека и без того нервы расшатаны, стоит ли рисковать? Не лучше ли обратиться к Лурмаанам? Это спасённый мир, возможно, Джеймсу там помогут. Откажут там — сидов о помощи попросить всегда успеем». Владычица изменила свой приказ и велела мне ехать к Лурмаанам.

Сэр Радек.

Итак, то, чего я опасался, случилось… Джеймса-англичанина принесли ко мне со спазмом дыхательной мускулатуры. Принесли в полдень, а когда я вышел из палаты, за окнами уже темнело. Конечно, они все ждали в коридоре — и леди Тереза с Мэриэнн, и сэр Рихард с Денисом, и даже господин Титурель. Я не стал спрашивать, сколько они ждали, я сразу обратился к королю: «Господин, мы сделали всё возможное, но все наши усилия только продле-вают его страдания». «Тогда лучше его отпустить, — ответил король. — С согласия родных, разумеется». Так и сказал — с согласия родных. «Денис, Мэриэнн, вы согласны?» — спросил я. Они только молча кивнули в ответ. «Что ж, с Нуменорскими Владыками, думаю, связываться сейчас не стоит. Отпусти его», — приказал король. Я попросил Терезу, Мэриэнн и Дениса войти в палату — так ему легче будет уйти…

Леди Тереза.

В тот день мы были уверены, что всё кончено. Мы трое — Денис, Мэриэнн и я — стояли у постели Джеймса, не зная, сколько ещё продлятся его страдания, но сэр Радек уверял, что недолго.

Господин Титурель сам привёл тех людей в палату — людей в чёрной одежде, окантованной серебром. Разумеется, он мог это сделать только потому, что с ними связана какая-то надежда, и мы поспешили выйти, чтобы не мешать им. Не помню, сколько ещё нам пришлось ждать под дверью палаты, но за это время господин Титурель успел объяснить нам, что эти люди — друзья Возрождённого Нуменора, сотрудники межпространственной станции «Сфера», расположенной в одном из альтернативных миров Мидгарда во времени, соответствующем XXXIII веку от Р.Х. Они поспешили сюда по просьбе наших союзников, и вряд ли можно осуждать нуменорцев за то, что они открыли место переправы этим людям — они никогда не сделали бы это для тех, кому нельзя доверять. Возможно, нам следовало раньше рассказать всё Тар-Телконтари и Тар-Феанору.

Наконец, один из тех людей вышел и сказал нам: «Нормально всё, жить будет. Только лечить дальше придётся у нас — ему нужна энергостимуляция».

Мы с Денисом и Мэриэнн были благодарны господину Титурелю за то, что он приказал нам сопровождать Джеймса в тот мир и оставаться с ним до полного выздоровления. Нам пообещали, что о нём позаботится семейство Лурмаанов — ближайшие друзья наших союзников в том мире. Оруженосец Денис высказал идею, к которой стоит прислушаться — попросить у дунаданов кошку по имени Эльза — по его словам, она испытывает к Джеймсу большую склонность и, возможно, может помочь ему восстановиться.

Титурель.

Я с самого начала опасался, что из этой любви не выйдет ничего хорошего. Увы, я оказался прав. Я никогда не видел в глазах леди Терезы такой глубокой и безнадёжной печали, как теперь, после возвращения из дома Лурмаанов. Она сказала, что хочет дать обет безбрачия. Рассказать, что про-изошло между ней и Джеймсом-англичанином после его выздоровления, она не пожелала, но, увы — об этом нетрудно догадаться.

Не то, чтобы мне было нечем её утешить. Я мог бы ей сказать, что Джеймс-англичанин слишком многое вытерпел, пока был болен, и теперь хо-тел бы об этом забыть — а она видела его больным и обессиленным; что она леди из Ордена Святого Грааля, а он теперь — неизвестно кто, и потому её любовь уязвляет его гордость; что услышанные ею оскорбительные речи, какими бы они ни были, на самом дели были словами любви — любви, в которой он сам себе не смеет признаться… я многое мог бы ей сказать — но я не сказал ничего, ибо она меня не услышит. Она достаточно мудра, чтобы со временем понять всё это самой. Время я ей дал — я приказал ей отложить решение об обете безбрачия на три года. За эти годы она поймёт и то, что безбрачие не для неё.

Да, леди Тереза страдает, и всё же я спокоен за неё. Гораздо больше тревожит меня Джеймс-англичанин. Последнее время он жил борьбой с болезнью, и ему казалось, что стоит только её одолеть — и всё будет, как прежде. Теперь пришлось в полной мере осознать, что так — не будет. Его прежняя жизнь разрушена, а другой он не знает. Потому я не стану гневаться на него за ту боль, которую он причинил леди Терезе — он поступил так единственно потому, что сам страдает ещё сильнее, и если он захочет вернуться в Монсальват, я приму его. Но это всё, что я могу для него сделать. Обрести новый путь под силу только ему самому, и я молю Бога, чтобы это не был путь ненависти и мести.