Антифона во льдах (гет)

Следующие два часа прошли в гнетущей тишине, нарушаемой только шуршанием бумаги и щелканьем инструментов.

Я пыталась работать над требником. Механические движения обычно успокаивали, вводили в состояние транса, где нет ни прошлого, ни будущего. Но присутствие Каса ощущалось как заноза в пятке. Невозможно игнорировать, невозможно вытащить без крови.

От него шел сухой, концентрированный жар. Свечи в медных канделябрах оплыли на дюйм больше обычного. Кондиционер взвыл, пытаясь справиться с сухим воздухом, и затих, покрывшись изнутри кристаллами инея. Моя личина трещала по швам; кончики пальцев зудели от желания выпустить когти просто ради того, чтобы хоть чем-то занять руки.

Ярость копилась свинцом в желудке.

Чтобы не сорваться, я сосредоточилась на печати. Символ действительно сложный. Смазанные линии, неправильный угол наклона базового луча. Кто бы это ни рисовал, он либо паниковал, либо находился под каймом дешевого адского зелья.

— Угол слишком острый, — внезапно раздался голос Каса прямо над ухом.

Я вздрогнула так сильно, что костяной шпатель соскользнул, прочертив глубокую царапину по чистому полю пергамента.

— Какого черта?! — рявкнула я, вскакивая. Табурет с грохотом повалился на бетонный пол. — Тебе мало испортить мне утро, ты решил угробить четырнадцатый век?!

Каспер даже не моргнул. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на мой верстак своими синими, абсолютно человеческими глазами. Ни грамма святости. Только легкая заинтересованность патологоанатома.

— Если продолжишь давить с такой силой, вырвешь кусок жилы вместе с корешком, — ровно произнес он. — Сядь. Ты трясешься.

— Не смей... — начала было я, но осеклась.

Он был прав. Пальцы дрожали мелкой, противной дрожью. Я снова опустилась на табурет, стараясь унять дыхание. Кас сделал шаг вперед, вторгаясь в мое личное пространство. От него пахло дождем, одеколоном и чем-то терпким, похожим на полынь.

— Дай сюда, — его голос прозвучал тихо, почти интимно, лишившись стальных ноток.

Прежде чем я успела возразить, он мягко, но властно перехватил мое запястье. Его пальцы были горячими — не обжигающими, как благодать архангела, а просто живым человеческим теплом. Он накрыл мою ладонь своей, полностью скрыв её из виду. Другой рукой он взял мой костяной шпатель.

Мы оказались скованы в странном танце. Мои руки лежали под его правой ладонью, зафиксированные мертвой хваткой. Наши бедра соприкасались под узким столом. Воздух между нами загустел, вибрируя от столкновения моего холода и его жара.

— Дыши со мной, — приказал он вполголоса. — И перестань пытаться заморозить мои кости. Инструмент скользит.

Я зашипела сквозь зубы, но послушалась. Вдох. Выдох. Под его пальцами пульс на моем запястье начал замедляться. Тепло его кожи проникало сквозь тонкую шерсть перчатки, плавя намерзший на моем рукаве лед.

— Целься в стык волокон, — его губы едва заметно шевельнулись возле моего виска, когда он склонился ниже, чтобы лучше видеть шов. — Видишь? Старая плесень ушла глубоко. Если просто залить клеем сверху, она сожрет основу изнутри через месяц.

Его палец, все еще накрывающий мой, чуть дрогнул, направляя острие шпателя. Мы работали молча. Это была хирургическая точность пополам с абсолютным абсурдом. Судебный эксперт инквизиции учит демоницу реставрировать молитвенник, удерживая её руку в захвате.

Когда край листа наконец лег на место, идеально прилегая к основе, Кас медленно убрал свои руки. Воздух сразу показался ледяным.

— Держи так две минуты, — бросил он, возвращаясь на место Марвина и открывая свою папку. — Пока клей не схватится. И вытри кровь с лезвия, оно позеленело.

Я посмотрела на свой шпатель. На самом кончике действительно темнело маленькое пятнышко. И когда я успела порезаться? Тихо выругавшись, я взяла чистую тряпицу.

Остаток дня прошел в тишине. Но это была уже другая тишина. Не звенящая напряжением, а рабочая. Густая, пахнущая столярным клеем, церковью и старым деревом.

Кас больше не пытался прожечь меня взглядом. Он методично работал со своими бумагами. Шелест переворачиваемых страниц сливался с моим дыханием. Время от времени он поднимал голову, делал глоток чая и задавал вопрос:

— Почему здесь использована смесь козьего клея и рыбьего пузыря? Экономили или прятали запах?

Это раздражало до зубовного скрежета. Он вел себя так, будто находился в читальном зале Британской библиотеки, а не в подвале с демоном. Он игнорировал тот факт, что температура в помещении упала до некомфортных для человека десяти градусов, а на стеклах витрин расцвел черный морозный узор.

Я отвечала односложно. Мои ответы звучали механически, но я понимала: если я промолчу, он задаст новый, просто назло. Это был компромисс. Я даю ему информацию из учебника истории, он сидит тихо и не дышит мне ладаном в затылок каждые пять минут.

К вечеру я набросила пальто прямо поверх рабочего халата.

— Там холодно, — не отрываясь от отчета, бросил Кас, кивнув на окно во двор. — Туман идет.

Я замерла, уже взявшись за ручку двери. Оборачиваться не хотелось.

— Что тебе нужно, ритуалист?

— Тот же состав, что скрепляет твой требник, — ответил он буднично. — Рыбий пузырь. Они использовали его в печати на алтаре. Старый рецепт. Церковь отказалась от него веке в двенадцатом, потому что он привлекает падальщиков. А вот низшие демоны Бездны чуют его за милю. Вопрос: зачем сектантам использовать церковную технологию наоборот?

Слова доходили до мозга медленно, продираясь сквозь густой туман голода и усталости. Церковная технология. Низшие демоны. Привлечение...

— Они не призывали фамильяра, — хрипло выдохнула я, опускаясь обратно на табурет. Голос звучал глухо, вибрирующий тембр Древних проступал сквозь усталость. — Они ставили маяк. Кровь людей служила топливом, а рыбий клей — проводником сигнала. Они искали кого-то конкретного. Кого-то, чья природа резонирует с гниением.

Кас поднял глаза от бумаг. Золотые искры вспыхнули в синеве радужек. Он отложил ручку.

— Значит, они знали частоту, — протянул он. — Или имели образец.

— Образец чего? — спросила я, хотя ответ уже бился в горле ледяным комом.

Он не ответил. Оделся, и снова вызвал мне такси до дома. Лишь бросил на прощание:

— Спасибо за помощь. Реставрация действительно оказалась полезной.

Когда машина остановилась у моей двенадцатиэтажки, я влетела внутрь ледяным вихрем.

Сбросила пальто прямо на пол. Горячий душ обжигал кожу, смывая запах ладана, но лед внутри только крепчал. Вытеревшись насухо жестким полотенцем, я упала на кровать. Сон накатил мгновенно, тяжелым шерстяным одеялом, обещая благословенное забытье без сновидений.

Бесполезно.

Тьма перед глазами расступилась внезапно, ударив по векам вспышкой электросудорожной терапии. Свет. Тот самый слепящий, стерильно-белый свет Небес. Он не грел — он выжигал сетчатку, испарял влагу из глаз, заставляя кости крошиться от невыносимого жара святости. Боль пронзила грудную клетку там, где раньше билось сердце. Агония. Предательство, завернутое в божественный протокол.

Но сегодня боль отступила на второй план.

Вместо лица архангела, подписывающего мой приговор, перед внутренним взором возникло другое лицо. Расстояние в дюйм от моих глаз. И улыбка. Наглая, расслабленная ухмылка сытого кота, которому принесли канарейку на фарфоровом блюдце.

Тепло.

Во сне нет холода Бездны, поэтому я почувствовала его так остро, как никогда наяву. Его грудь — твердая, горячая, вибрирующая от сдерживаемой мощи — прижимала меня к кирпичной стене проулка. Не угрожающе. Защищая. Собственнически.

А потом губы. Те самые наглые, четко очерченные губы коснулись моей кожи. Не укусом палача. Легко, почти невесомо. Поцелуй в висок. Жест заботы. Жест, которого не существует в иерархии Ада, где слабость карается смертью.

— Попалась, — прошептал голос Каспера прямо в мой сон, смешиваясь с запахом ладана.

Я дернулась на скомканных простынях, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле. Простыня подо мной покрылась толстой коркой черного льда, тут же начав таять, оставляя влажное пятно на матрасе.

Я села, обхватив колени руками. Пот тек по спине ледяными ручейками.

Это сон. Просто физиологическая реакция мозга на стресс. Стокгольмский синдром.

Совпадение. Это все просто совпадение. Улыбка похожа? Любой святоша улыбается одинаково фальшиво, когда собирается вскрыть тебе грудную клетку.

Я встала, содрала мокрую, замерзшую простыню с кровати и с остервенением швырнула ее в угол. Хватит. Никаких больше прогулок. Никакого кофе. Завтра я вызову такси прямо к дверям мастерской и поеду окружной дорогой.

Забравшись под тонкое сухое покрывало, я сжалась в комок, пытаясь удержать свой холод внутри.

Закрыла глаза, приказывая себе спать.

На этот раз тьма пришла пустая. Черная, глухая, звенящая. Без света. Без рук. Без запаха ладана.